Мистер Талливер теперь всегда спешил поскорей вернуться домой: он не задерживался на рынке, а в тех домах, куда заезжал по делу, отказывался от приглашения остаться поболтать, как это бывало в прежние годы. Он не мог примириться со своей судьбой; не было такой минуты, когда бы гордость его не ощущала нанесенного ей удара: как бы к нему ни относились — тепло или холодно, он видел в этом намек на свои изменившиеся обстоятельства. Даже дни, когда на мельницу приезжал Уэйкем, чтобы осмотреть свои владения и получить отчет о том, как идут дела, были для мистера Талливера не столь тяжкими, как поездки на рынок, где он встречал тех кредиторов, которым не смог выплатить все сполна. Скопить деньги, чтобы вернуть им свой долг, стало единственной его целью, к этому сводились все помыслы мистера Талливера и были направлены все его усилия; и под влиянием этой всепоглощающей потребности, снедавшей его сердце, щедрый когда-то человек, которому ненавистно было урезывать себя или кого-либо другого в своем доме, постепенно превратился в скрягу, настороженно следящего, чтобы не пропала зря ни одна кроха. Как миссис Талливер ни экономила на еде и угле, ему все было мало, и он соглашался есть лишь самую простую пищу. Том. хотя его отталкивала угрюмость отца и подавляла тоскливая атмосфера, царившая в доме, полностью разделял желание мистера Талливера поскорее выплатить деньги, и когда бедный мальчик принес свое первое жалованье, он с приятным чувством выполненного долга отдал его отцу, чтобы тот положил деньги в жестяную коробку, где хранилось все, что они скопили. Эта небольшая кучка соверенов была единственным зрелищем, которое вызывало слабый проблеск удовольствия в глазах мельника — слабый и мимолетный, ибо он скоро угасал при мысли, что потребуется очень много лет — возможно, больше, чем осталось ему прожить, — прежде чем эти скудные сбережения снимут с его плеч ненавистное бремя долга. Пятьсот с лишним фунтов и проценты, которые будут нарастать с каждым годом, — такую яму нелегко заполнить, когда ты получаешь всего тридцать шиллингов в неделю, даже если прибавить сюда предполагаемые заработки Тома. В этом вопросе у всех четверых, когда они сидели перед сном у еле тлеющего камина, наблюдалось, несмотря на столь разные характеры, полное единодушие. У миссис Талливер в крови была гордая честность Додсонов, и она с детства усвоила, что «обидеть людей насчет их денег» — смягченная форма понятия «не вернуть долг» — значит морально пригвоздить себя к позорному столбу; она сочла бы безнравственным идти наперекор желанию мужа сделать все как положено и вернуть себе доброе имя. Ею владела смутная и туманная мысль, что, когда они расквитаются со всеми кредиторами, ее посуда и белье должны будут вернуться к ней, но она с молоком матери всосала убеждение, что пока люди в долгах и не в состоянии выплатить их, они ничего не могут по праву назвать своим. Она немного поворчала, когда мистер Талливер наотрез отказался взыскать деньги с мистера и миссис Мосс, но всем его требованиям экономить в хозяйстве она подчинялась столь покорно, что считала роскошью даже самую дешевую приправу к еде, и бунт ее выражался лишь в попытках потихоньку скрасить чем-нибудь ужин Тома.
Эти узкие взгляды на долги, которых придерживались старозаветные Талливеры, возможно, вызовут улыбку на лице многих читающих эту книгу в наши дни широких коммерческих взглядов и широкой философии, согласно которой справедливость восстанавливается сама собой, без всяких хлопот с нашей стороны; на тот факт, что я способствовал облегчению карманов моего поставщика, нужно смотреть спокойно, в уверенности, что чей-то другой поставщик набил себе карманы за счет кого-нибудь другого; и поскольку на свете не обойтись без этого зла — долгов, чистейшим эгоизмом было бы протестовать против того, что в долги залезаем именно мы, а не наши сограждане. Я рассказываю вам историю людей очень простых, у которых никогда не было свойственных нашему просвещенному веку сомнений относительно того, что такое честь и что такое честность.