При всей своей мрачной подавленности, несмотря на то, что все помыслы его устремлялись к одной цели, мистер Талливер сохранил нежную привязанность к «маленькой», и ее присутствие было ему необходимо, хотя и не могло развеять его грусть. Мэгги по-прежнему оставалась отрадой его глаз; но к сладостному роднику отцовской любви, как и ко всему, примешивалась горечь. Кончая вечером свое шитье, Мэгги обычно садилась на низенькую скамеечку у ног отца и прижималась щекой к его колену. Как ей хотелось, чтобы он погладил ее по голове или как-нибудь иначе показал, что ее любовь служит ему утешением! Но теперь она не встречала ответа на свои' робкие ласки ни от отца, ни от Тома — Этих двух кумиров, которым поклонялась всю жизнь. Те немногие часы, что Том проводил дома, он сидел усталый, погруженный в себя; отца же терзала горькая мысль, что девочка растет — быстро превращается в женщину; а что ждет ее впереди? Мало шансов сделать хорошую партию, когда они впали в такую бедность. А ему невыносима была мысль, что она может выйти замуж за бедняка, как ее тетя Гритти. Его девчушка будет так же измучена детьми и непосильной работой, как тетя Мосс! Да это заставит его в гробу перевернуться. Когда человека, стоящего на низкой ступени развития, ум которого заключен в узкие рамки личного опыта, в течение долгого времени гнетет несчастье, его внутренняя жизнь превращается в бесконечный круговорот печальных и горьких мыслей; одни и те же слова, одни и те же сцены все снова и снова возникают в памяти, все то же настроение сопутствует им… Конец года находит его таким же, каким он был в начале, словно перед нами машина с механическим заводом.
Однообразие их дней редко нарушалось посетителями. Тетушки и дядюшки заглядывали к ним теперь только на минутку и, уж конечно, никак не могли остаться к обеду; та принужденность, которую они чувствовали в присутствии мистера Талливера, чье тяжелое молчание, казалось, еще усиливало гулкий резонанс, вызванный громкими голосами тетушек в полупустой комнате без ковров, делала эти визиты еще менее приятными для обеих сторон, и они становились все реже и реже. А что до знакомых — те, кому не повезло в жизни, окружены ледяной атмосферой, и люди стремятся избежать их, как бегут из холодного помещения; человеческие существа, просто мужчины и женщины, потерявшие всякий вес в обществе, которым некуда посадить нас, нечем нас угостить, только приводят нас в замешательство, — нам не к чему видеть их, нам не о чем с ними толковать. В те далекие дни семья, спустившаяся по общественной лестнице, оказывалась в цивилизованном христианском обществе нашего королевства в самом глубоком одиночестве, если только не принадлежала к сектантской церкви, которая в какой-то мере сохраняет тепло братства, не давая угаснуть священному огню.
Как-то после полудня, в ту пору года, когда начинают цвести каштаны, Мэгги вынесла стул в сад и села с книгой возле парадной двери. Ее темные глаза рассеянно блуждали по сторонам, но, казалось, она даже не замечает солнечных лучей, пронизывающих жасминовые ветви, что пологом нависали над выступающим крыльцом справа от нее и отбрасывали узорную тень на бледный овал ее лица; она словно искала что-то там, куда не может проникнуть солнечный свет. В тот день Мэгги была в еще более угнетенном состоянии, чем обычно: после того, как к ним заехал Уэйкем, отцом овладел страшный приступ гнева, и за какую-то пустяковую провинность он ударил мальчика, помогающего Люку на мельнице. Это был второй случай со времени его болезни — в первый раз он ударил лошадь, и эта сцена оставила в сердце Мэгги неизгладимый ужас. У нее возникло опасение, что рано или поздно он поднимет руку и на миссис Талливер, доведись ей в неподходящий момент заговорить с ним своим жалобным тоном. Больше всего она боялась, как бы отец не усугубил своих несчастий — не отягчил совесть поступком, в котором будет потом раскаиваться всю жизнь. Старый учебник Тома, лежавший у нее на коленях, не мог отогнать давящий ее страх, укрепить ее силу духа, и глаза ее, бесцельно перебегавшие с предмета на предмет, то и Дело наполнялись слезами: она не видела ни каштанов, ни отдаленного горизонта — все заслоняли печальные картины ожидающей их жизни.
Внезапно ее пробудил от задумчивости скрип ворот и чьи-то шаги на гравиевой дорожке, ведущей к дому. Это был не Том. К ней приближался человек в клеенчатой шляпе и голубом плюшевом жилете, с тюком на спине; за ним по пятам бежал пестрый бультерьер весьма заносчивого вида.
— А, это ты, Боб! — сказала Мэгги, с приветливой улыбкой поднимаясь ему навстречу: люди не так часто баловали ее своей добротой, чтобы стереть из ее памяти великодушный поступок Боба. — Рада тебя видеть.
— Благодарствую, мисс, — приподнял шляпу Боб, сияя от удовольствия, но тут же, чтобы скрыть смущение, уставился на собаку и произнес сердито: — Не лезь ко мне ты, дуралей несчастный.
— Брата еще нет дома, Боб, — сказала Мэгги, — днем он всегда в Сент-Огге.