– Вы видите, что я уже сижу, мистер Глегг, – ответила эта превосходная женщина, – можете сами поджариваться, коли вам угодно.
– Ну-с, – не вступая с нею в спор, спросил мистер Глегг, усаживаясь, – а как дела наверху, у бедняги Талливера?
– Доктор Тэрнбул считает, что ему сегодня лучше, – сказала миссис Талливер. – Он больше обращает внимания на то, что делается вокруг, и заговорил со мной, но он так и не узнал Тома… Смотрит на бедного мальчика словно на чужого, хотя и вспоминал, как Том катался на пони. Доктор говорит – у него в памяти осталось только то, что было много лет назад, и он не узнаёт Тома, потому что думает о нем как о маленьком мальчике. О боже, боже!
– Верно, это вода кинулась ему в голову, – сказала тетушка Пуллет, отходя от зеркала, перед которым с меланхолическим видом поправляла чепец. – Хорошо, если он вообще встанет с постели. Да если и встанет, то может впасть в детство, как бедняжка мистер Кар. Его три года кормили с ложечки, словно младенца. И он не мог шевельнуть ни одним пальцем. Но зато у него было кресло-каталка и человек, который его возил, а у тебя, Бесси, этого, боюсь, не будет.
– Сестра Пуллет, – грозно произнесла миссис Глегг, – ежели я не ошибаюсь, мы собрались сегодня, чтобы решить, что делать, когда такой позор пал на нашу семью, а не для разговоров о людях, которые нам сбоку припека. Мистер Кар нам не родственник и, насколько я знаю, даже не свойственник.
– Сестрица Глегг, – плачущим голосом сказала миссис Пуллет, снова натягивая перчатки и в волнении поглаживая пальцы, – если ты хочешь сказать что плохое о мистере Каре, будь добра, не говори этого при мне. Я-то знаю, каким он был, – со вздохом добавила она, – он страдал такой одышкой, что его было слышно за две комнаты.
– Софи, – с возмущением заявила миссис Глегг, – ты столько говоришь о чужих хворостях, что это становится просто неприличным. Но я опять повторяю – я приехала сюда не для того, чтобы обсуждать наших знакомых, с одышкой они или без одышки. Мы, кажется, собрались здесь для того, чтобы обсудить промеж себя, как спасти сестру и ее детей от работного дома, а ежели не так – я уезжаю. Я думаю, порознь тут ничего не сделаешь. Не ожидаете же вы, что я все взвалю на свои плечи…
– Но, Джейн, – сказала миссис Пуллет, – я не вижу, чтобы ты так уж спешила что-нибудь сделать. Насколько я знаю, после того как стало известно, что в доме судебный пристав, ты приехала сюда в первый раз, а я была здесь вчера и осмотрела все белье и посуду и сказала Бесси, что выкуплю скатерти в горошек. Большего от меня и требовать нельзя; а что до чайника, который Бесси не хочет продавать чужим людям, – каждому ясно, что мне ни к чему два серебряных чайника, тем более – у него прямой носик… А полотно в горошек я всегда любила.
– Мне бы очень хотелось, чтобы мой чайник, и сервиз, и лучшие судки для соли и перца не пошли в распродажу, – умоляюще произнесла миссис Талливер, – и щипчики для сахара – первая вещь, что я приобрела в своей жизни.
– Ну, тут уж, знаете, ничего не поделаешь, – сказал мистер Глегг. – Ежели кто из семьи захочет их купить, его воля, но все должно идти с торгов.
– И нечего ожидать, – сказал дядюшка Пуллет с необычной для него независимостью суждений, – что ваши родные станут платить больше, чем дадут другие. Все вещи могут пойти за бесценок.
– О боже, боже, – вздохнула миссис Талливер, – подумать только, что мой сервиз будет продан с молотка… А я купила его, когда вышла замуж, в точности как ты, Джейн, и ты Софи, и я знаю – он вам не нравится из-за веточек, но я так его любила, и ни одна чашечка не разбита, потому как мыла их я всегда сама, а какие на них тюльпаны и розы – просто глаз не отвести. И ты бы не хотела, Джейн, чтобы твой сервиз продали за гроши и разбили, хотя на твоем и совсем нет никакого рисунка – он белый с бороздками и стоил дешевле моего. А судочки? Сестрица Дин, неужто ты не захочешь купить судочки? Ведь ты говорила, что они хорошенькие.
– Что ж, я не прочь купить кое-что из лучших вещей, – снисходительно обронила миссис Дин, – мы можем себе позволить иметь в доме не только самое необходимое.
– Из лучших вещей! – воскликнула миссис Глегг с запальчивостью тем более сильной, что она так долго молчала. – Тут потеряешь всякое терпение, слушая, как вы толкуете о лучших вещах да о покупке того, другого и третьего вроде серебра и фарфора. Ты, видно, не понимаешь, в каких ты обстоятельствах, Бесси; тебе не о серебре и фарфоре думать, а о том, будет ли у тебя хотя бы стул, чтобы присесть, да тюфяк, чтобы лечь, да одеяло, чтобы укрыться. Ты должна помнить, что ежели они у тебя и будут, то лишь благодаря тому, что их для тебя выкупили и ты всем обязана своей родне; ведь твой муженек лежит там, наверху, без движения, и у него ни гроша за душой. Я говорю это для твоего же блага – ты должна сознавать свое положение и какой позор твой муж навлек на всю семью: ведь у тебя теперь и рубашки своей нет на теле, и не след тебе много о себе понимать.
