– Ты доживешь до того времени, как я со всеми расплачусь, отец, – сказал Том, которому с трудом повиновался язык.
– Ах, сынок, – вздохнул мистер Талливер, медленно покачивая головой, – что разбилось, снова не склеишь: это уж будет твоя заслуга, не моя. – Затем, снова взглянув на него, продолжал: – Тебе только шестнадцать… Трудненько тебе придется… Но ты не должен винить отца, мне не под силу было справиться со всеми мошенниками. Зато я дал тебе хорошее обучение… Это тебе поможет стать на ноги.
Казалось, в горле у него застрял комок, с таким трудом он произнес последние слова; румянец, напугавший детей, ибо он часто предвещал временное возвращение паралича, схлынул, лицо его было бледно и взволнованно. Том ничего не ответил: он все еще боролся с желанием убежать из комнаты. Отец несколько минут сидел, не говоря ни слова, но мысли его, казалось, больше не блуждали в прошлом.
– Значит, все пустили с молотка? – спросил он более спокойно, словно его просто интересовало, что произошло за последнее время.
– Все продано, отец; но мы еще не знаем, кому достались земля и мельница, – сказал Том, стремясь предупредить его вопрос, чтобы не пришлось обнаружить, что купил их Уэйкем.
– Ты не должен удивляться, что внизу так пусто, отец, – сказала Мэгги, – но твое кресло и конторка там… Они, по крайней мере, у нас остались.
– Ну так пойдем…. Помоги мне спуститься, Люк… Я хочу сам на все посмотреть, – сказал мистер Талливер, опираясь на палку и протягивая другую руку Люку.
– Да, сэр, – отозвался Люк, подставляя плечо хозяину, – вам легче будет все это понять, когда вы своими глазами увидите: так быстрей привыкнешь. Это как моя матушка говорит о своей одышке… Она говорит: «Мы теперь старые друзья», хоть она изо всех сил боролась против нее спервоначала.
Мэгги побежала вперед, чтобы проверить, все ли в порядке в мрачной гостиной, где огонь, почти бесцветный в лучах зимнего солнца, казалось, еще усиливал общее убожество. Она повернула кресло отца, отодвинула в сторону стол, чтобы сделать шире проход, и с бьющимся сердцем стала ждать, когда он войдет и в первый раз глянет вокруг. Том шел впереди, неся скамеечку для ног, и остановился рядом с Мэгги в дверях комнаты.
У Тома было куда тяжелее на сердце – Мэгги, при всей ее чуткости, не так страдала, ибо горе открыло простор для ее любви, дало возможность излиться ее страстной натуре. Ни один настоящий мальчик не может этого понять: он готов лучше отправиться убивать Немейского льва[64] или совершить сколько угодно геройских подвигов, нежели постоянно терзаться чувством жалости, если он не в силах уничтожить зло, причинившее страдание.
Мистер Талливер остановился в дверях, опершись на руку Люка, и посмотрел вокруг, на все те пустые места, что были для него заполнены тенями стоявших там раньше предметов – каждодневных спутников его жизни. Казалось, сознание мистера Талливера с каждой минутой крепло, поддерживаемое свидетельством его пяти чувств.
– А! – медленно произнес он, двинувшись к своему креслу, – они продали все с молотка… продали все с молотка.
Затем, усевшись в кресло и опустив палку на пол, он снова обвел взглядом комнату.
– Они оставили большую Библию, – сказал он. – В ней все записано… когда я родился и когда взял себе жену… Принеси ее мне, Том.
Библия была положена перед ним и раскрыта на чистом листе в начале книги, а когда он медленно читал записи, в комнату вошла миссис Талливер и, увидя, что ее муж уже спустился вниз и сидит с семейной Библией в руках, остановилась в безмолвном изумлении.
– А, – сказал он, глядя на то место, где лежал его палец, – моя мать была Маргарет Битон… умерла в сорок семь лет: в их семье никто долго не жил… а мы пошли в мать – Гритти и я, – мы тоже скоро уйдем на покой.
Над записями о рождении и замужестве сестры он остановился, словно они навели его на новые мысли, затем вдруг взглянул на Тома и встревоженно спросил:
– Они не заставили Мосса выплатить деньги, что я ему одолжил, нет?
– Нет, отец, – сказал Том, – расписка была сожжена.
Мистер Талливер снова обратил свой взор на страницу и немного погодя промолвил:
– А… Элизабет Додсон… Вот уже восемнадцать лет, как я женился на ней.
– Будет в следующее Благовещение, – добавила миссис Талливер, подходя к нему и глядя на страницу.
Муж серьезно взглянул ей в лицо.
– Бедняжка Бесси, – сказал он, – ты была тогда красивая девушка – все это говорили… и я всегда думал, что ты на редкость хорошо сохранилась… А теперь ты так постарела… Не держи на меня зла… Я хотел сделать, как для тебя лучше… Мы обещали друг другу делить и радость и горе.
– Но я никогда не думала, что будет столько горя, – сказала бедная миссис Талливер со странным испуганным видом, который стал появляться у нее в последнее время, – мой покойный отец отдал меня… и все это случилось так вдруг…
– О, мама, – прервала ее Мэгги, – зачем ты это все говоришь?
– Да, я знаю, вы не даете бедной матери и рта раскрыть… И так всю жизнь… Ваш отец никогда не слушал, что я ему говорю… Никакого толку не было просить его… И сейчас не будет, даже стань я перед ним на колени.
