– Да, Люк, – сказал он однажды, глядя на сад, – я помню тот день, когда посадили эти яблони. Никто так не умел сажать деревья, как мой отец, – для него прямо праздник был достать повозку саженцев… а я вечно бегал за ним, как собачонка, и в жару и в холод.
Затем он повернулся и, прислонившись к садовым воротам, оглядел строения напротив:
– Старая мельница будет скучать по мне – а, Люк? Говорят, когда мельница переходит в другие руки, река гневается… Я слышал, как отец не раз говорил это. Кто знает – может, оно и верно, мудреный это свет, тут без нечистого не обошлось… Мне этот свет оказался не под силу, я знаю.
– Да, сэр, – сочувственно сказал Люк, – как подумаешь про ржу на пшенице да как скирды сами загораются и про всякое такое, что я перевидал на своем веку… свет и вправду часто кажется чудны`м: вот у последней свиньи, что мы закололи, сало плавится точно масло – ничего на сковородке не остается.
– Помню, словно это вчера было, – продолжал мистер Талливер, – как мой отец начал варить солод. Так и вижу тот день, когда была закончена солодовня. Я думал, это какой большой праздник; мать тогда приготовила плум-пудинг, и я сказал матери… она была красивая черноглазая женщина, моя мать, – Мэгги будет как две капли воды на нее похожа… – Здесь мистер Талливер зажал палку между колен и вынул табакерку, чтобы в полной мере насладиться историей, которую рассказывал, роняя слово за словом, будто образы прошлого отвлекали его в сторону. – Я был совсем маленький мальчик, немногим выше материных колен… Она так любила нас, ребятишек, Гритти и меня… И я сказал ей: «Мать, – сказал я, – теперь каждый день будет плум-пудинг, раз у нас новая солодовня?» Она рассказывала мне это до своего смертного часа. Она была еще молодая женщина, когда умерла, – моя мать. Но вот уже сорок лет с лишком прошло с тех пор, как построили солодовню, и не было дня за это время, чтобы я не выглянул утром во двор посмотреть первым делом на нее, и так круглый год. Я бы ума решился на новом месте. Я буду словно в чужом лесу… Как ни прикидывай – все тяжко… Хомут натрет мне холку, но все же лучше тянуть свой воз по старой дороге, чем по новой.
– Да, сэр, – отозвался Люк, – вам будет легче здесь, чем в другом месте. Я сам недолюбливаю новые места, все там так нескладно… на колесах у фургонов узкие ободья, может статься – и перелазы иначе сделаны, и овсяные лепешки по-другому пекут, как вот в верховьях Флосса. Нет хуже, как уезжать из родных мест.
– Но боюсь, Люк, они захотят рассчитать Бена, и тебе в помощь останется один парнишка… Ну и я могу немного пособить на мельнице. Твое место станет похуже, чем прежде.
– Не тревожьтесь, сэр, я о том не пожалею. Я был с вами двадцать лет, а двадцать лет не прибегут, коли вы им посвистите, как и деревья от того не вырастут, – все в руках Божьих. Я не терплю новых кушаний и новых лиц, никогда не знаешь, придутся ли они тебе по нутру.
Закончилась прогулка в молчании, ибо Люк, стремясь убедить хозяина, был необычно многоречив и совершенно истощил свои словесные запасы, а мистер Талливер вернулся от воспоминаний детства к мучительным раздумьям о стоящем перед ним выборе. Мэгги заметила, что он был необыкновенно рассеян за вечерним чаем. Потом он сидел, понурившись, в кресле и, уставясь в пол, шевелил губами и время от времени покачивал головой. Но вот он пристально посмотрел на миссис Талливер, которая вязала, сидя против него, затем на Мэгги, склонившуюся над шитьем; она всем существом своим чувствовала, что в душе отца происходит тяжелая драма. Вдруг мистер Талливер взял кочергу и с яростью разбил большой кусок угля.
– Господи боже мой, мистер Талливер, о чем ты только думаешь? – проговорила жена, испуганно взглядывая на него. – Ты совсем не жалеешь уголь, разбиваешь большие куски, а у нас его и так мало осталось, одному богу известно, откуда мы достанем еще.
– Мне кажется, ты не совсем хорошо себя чувствуешь, отец, а? – сказала Мэгги. – Тебя что-нибудь тревожит?
– Почему это до сих пор нет Тома? – в нетерпении спросил мистер Талливер.
– Боже мой! Разве уже пора? Мне надо пойти приготовить ему ужин, – сказала миссис Талливер и, положив на стол вязанье, вышла из комнаты.
– Уже почти половина девятого, – проворчал мистер Талливер. – Он должен скоро быть. Пойди принеси большую Библию и открой ее на первом листе, где все записано. И достань перо и чернила.
Мэгги, удивленная, повиновалась, но отец больше ни о чем ее не стал просить и только прислушивался, не раздадутся ли шаги Тома на гравийной дорожке, раздраженный, по-видимому, тем, что поднявшийся ветер заглушает своим ревом все другие звуки. В глазах его горел странный огонь, порядком напугавший Мэгги; теперь уже и она не могла дождаться Тома.
– А, вот он, – взволнованно сказал мистер Талливер, когда наконец раздался стук в дверь.
Мэгги пошла открыть Тому, но из кухни уже спешила мать:
– Погоди, Мэгги, я сама открою.
Миссис Талливер стала немного побаиваться сына, но ревниво относилась к малейшей услуге, оказанной ему другими.
