– Ну, мисс, – сказал Боб, – я, само собой, рад был бы повидать мастера Тома… но пришел-то я не за тем… Вот поглядите-ка!
С этими словами он опустил на порог свой тюк и пачку книжек, перевязанных бечевкой. Но по-видимому, предмет, к которому он хотел привлечь внимание Мэгги, была не эта пачка, а узел у него под мышкой.
– Поглядите, – повторил он, кладя его поверх книг и разворачивая красный платок. – Вы ведь не посчитаете, что я много себе позволяю, мисс? Я случаем наткнулся на эти книжки, вот я и подумал, – может, они вам хоть малость заменят те, что у вас были; я слышал, вы толковали о картинках, а уж картинок тут! Вы только взгляните!
Из развернутого платка показался ветхий альбом со стихами и рисунками и несколько выпусков «Королевской галереи»[69] большого формата; «картинка», на которую так горячо просил взглянуть Боб, была портретом Георга Четвертого, изображенного во всем его великолепии, со сплющенным черепом и в необъятном жабо.
– Тут какие вашей душе угодно джентльмены, – продолжал Боб восторженно, перелистывая страницы, – и с какими хотите носами… и лысые есть, и в париках – верно, всё парламентские господа. А здесь… – добавил он, раскрывая альбом, – здесь вам всякие разные леди, одни с кудряшками, а другие гладкие, одни улыбаются, наклонив головку, другие того и гляди слезу пустят – вот тут, видите… которые сидят на земле в саду, все наряженные, как те леди, что приезжают в каретах на бал в Старый замок. Интересно, что` только парни надевают, когда идут свататься к ним?! Я вчера до двенадцати часов ночи не спал, все глядел на них, право слово… пока они не уставились на меня с картинок, словно понимают, что я им говорю. Но я бы и словечка не подобрал, чтобы поболтать с ними, это уж как бог свят! Вам больше подходит с ними компанию водить, мисс. А продавец в книжном ларе сказал, что они все картинки за пояс заткнут… Он сказал, это товар – первый сорт!
– И ты купил их для меня, Боб? – воскликнула Мэгги, глубоко тронутая его добротой. – Какой ты хороший! Но ты, верно, отдал за них кучу денег.
– Что вы! – воскликнул Боб. – Да я бы в три раза больше отдал, кабы они хоть маленько заменили вам те книги, что у вас забрали в распродажу. Я ни в жизнь не забуду, как вы убивались о тех книжках… так и стоите у меня перед глазами, словно портрет. Я как увидел эту книжку на прилавке, а с открытой страницы смотрела на меня одна леди, и глаза у нее малость на ваши похожи были, когда вы из-за книг убивались, вы уж простите, коли я что не так сказал, мисс, – я и подумал: была не была, а я куплю ее для вас, а потом взял еще книгу с джентльменами, чтобы этим леди не скучно было, и… – здесь Боб поднял с земли перевязанную бечевкой пачечку книг, – я еще подумал: может, вам захочется и почитать, не только на картинки посмотреть; вот я и купил эти книжки, да еще чуть не задаром; они битком набиты буквами, я и решил – не будет греха, коли они пойдут заодно с теми книгами, что получше. Вы ведь не скажете мне «нет», не откажетесь взять их, как тогда мастер Том не взял соверены.
– Конечно не откажусь, Боб, – ответила Мэгги, – я очень-очень благодарна тебе за то, что ты обо мне подумал и так хорошо относишься к нам с Томом. Право, никто еще не был так добр ко мне. У меня так мало друзей.
– Заведите себе собаку, мисс! Они лучшие друзья, чем христиане, – сказал Боб, снова опуская на землю тюк, который было поднял, чтобы поскорей уйти, так как чувствовал довольно сильное смущение, разговаривая с Мэгги, хотя, по его же собственным словам, ему было не угнаться за своим языком, стоило только начать говорить. – Я не могу отдать вам Мампса, он умрет с горя, коли ему придется расстаться со мной… А, Мампс, что ты скажешь, негодник? (Мампс не пожелал тратить лишних слов и ограничился лишь утвердительным движением хвоста.) Но я достану для вас щеночка, мисс; вот будет вам забава!
– Нет, спасибо, Боб. У нас уже есть цепная собака, я не могу заводить еще одну для себя.
– Жаль, жаль, а то есть у меня на примете один щенок, коли вам не обязательно, чтобы он был чистых кровей; его мать играет в кукольном театре – на редкость смышленая сука… В ее лае больше толку, чем у многих людей в том, что они болтают с утра до ночи. Один парень, разносчик горшков, – не очень-то это почтенное занятие, – так он говорит: «А что в нем есть – в Тоби? Ублюдок – и все, и глядеть-то не на что». Но я ему говорю: «А ты-то сам не ублюдок, что ли? На тебя глянуть – так тебе не очень-то отца с матерью подбирали». Не то чтобы я сам был против породы, а только не люблю, когда одна дворняжка над другой зубы скалит. Всего вам хорошего, мисс, – неожиданно кончил Боб и снова взялся за тюк, чувствуя, что его язык начинает позволять себе вольности.
– Приходи как-нибудь вечерком, Боб, повидаться с братом, – сказала Мэгги.
– Спасибо, мисс, в другой раз зайду. Передайте ему мое почтение, сделайте милость. Он теперь молодец хоть куда – наш мастер Том – красивый, статный; он в рост пошел, а вот я – так нет.
Тюк снова очутился на земле; что-то случилось с застежкой.
