– Но Мампс ведь не дворняжка, верно? – спросила Мэгги, предполагая, что интерес, проявленный к Мампсу, доставит удовольствие его хозяину.
– Нет, мисс, и рядом не сидел, – ответил Боб с улыбкой сожаления. – Второго такого пса, как Мампс, вам не найти, хоть весь Флосс проплывите – уж я-то знаю, не раз на барке этот путь проходил. Важные господа и те останавливаются на него поглядеть, но вы не увидите, чтобы Мампс на них глаза пялил, – он в чужие дела нос не сует, уж это можете мне поверить.
Морда Мампса, который, по-видимому, вообще только-только терпел существование посторонних предметов, вполне подтверждала эту высокую похвалу.
– Он кажется ужасно сердитым, – сказал Мэгги. – Он даст мне себя погладить?
– Да, ясное дело, даст, и спасибо вам. Уж Мампс своих от чужих завсегда отличит. Вы его с имбирным пряником в зубах не поймаете – кого-кого, а не Мампса: он куда скорее унюхает вора, чем пряник. Да что там, я другой раз битый час с ним толкую, когда хожу по таким местам, где никого нет, и коли я словчу малость, всегда ему расскажу. У меня от Мампса секретов нет. И про мой большой палец он тоже знает, Мампс-то.
– Твой большой палец? Какой палец, Боб? – спросила Мэгги.
– А вот этот, мисс, – быстро проговорил Боб, показывая на редкость широкий образчик этого отличия человека от обезьяны. – Очень помогает, понимаете, когда отмериваешь фланель. Я продаю фланель, она легкая и дорогая, так что от моего большого пальца мне немалая польза. Я кладу палец на конец ярда и потом отрезаю по внутренней стороне, а старухам ни в жизнь не додуматься, в чем там подвох.
– Ах, Боб, – сказала Мэгги, серьезно глядя на него, – но ведь это нечестно. Мне неприятно это слышать.
– Да, мисс? – сокрушенно промолвил Боб. – Тогда жаль, что я рассказал вам. Я привык разговаривать с Мампсом, а он не против, коли я малость и сплутую, когда продаю фланель старым бабам, – ведь от жадности они готовы торговаться с тобой, пока не охрипнут, и рады бы купить все задаром; они и знать не хотят, как я зарабатываю свой кусок хлеба. Я ни в жизнь не облапошу того, кто сам не хочет меня облапошить, мисс, – я честный парень, не сойти мне с этого места, а только надо же и мне поразвлечься, а теперь, как я бросил охотиться с хорьками на крыс, мне только и остались на поживу что эти старухи, сквалыги. Всего хорошего, мисс.
– До свидания, Боб. Спасибо тебе за книги. Приходи повидаться с Томом.
– Ладно, мисс, – ответил Боб и сделал несколько шагов, затем обернулся и сказал: – Я брошу эту штуку с большим пальцем, коли вы дурно обо мне думаете из-за нее, мисс, а только жалко, право слово, жалко. Мне больше такой хорошей штуки не выдумать… и какой тогда толк в таком широком пальце? Мог бы и узким быть, все едино.
Мэгги, оказавшаяся нежданно-негаданно в роли божества, указующего Бобу праведный путь, невольно рассмеялась; в голубых глазах ее почитателя сразу же заплясали веселые огоньки, и он при этих добрых предзнаменованиях еще раз прикоснулся к шляпе и отбыл восвояси.
Рыцарские времена еще не отошли в прошлое, несмотря на торжественную панихиду, которую отслужил по ним Бёрк[70]; они все еще живут в том поклонении издалека, с которым многие и многие юноши и мужчины смотрят на женщину, даже в мечтах не осмеливаясь коснуться ее мизинца или края одежды. Боб, простой бродячий торговец, испытывал к этой черноглазой девочке чувство такого почтительного обожания, словно рыцарь в доспехах, что спешит на турнир, дабы прославить даму своего сердца.
Проблеск веселья вскоре погас в глазах Мэгги и, возможно, сделал еще мрачнее сменившее его уныние. Она была так удручена, что ей не хотелось даже отвечать на неизбежные расспросы о книгах, полученных от Боба в подарок, и она унесла их к себе в спальню и, положив на стол, уселась на единственной оставшейся в комнате скамеечке, не испытывая желания хотя бы взглянуть на них. Она прильнула щекой к переплету окна, думая о том, что беззаботному Бобу выпал куда более счастливый удел, нежели ей.
