Когда он проходил по мосту, никто из тех, кто был в гостиной, не обратил туда взора. Они сидели молча, в ожидании его прихода; мистер Талливер, уставший от долгой поездки верхом, расположился в кресле и размышлял о чем-то, удрученно глядя на Мэгги, склонившуюся над шитьем; миссис Талливер собирала на стол.
Они все с удивлением подняли глаза, услышав знакомую поступь.
– Что случилось, Том? – спросил отец. – Ты сегодня раньше, чем всегда.
– Мне больше нечего было делать, вот я и ушел. Ну, как дела, мать?
Том подошел к миссис Талливер и поцеловал ее – признак редкого у него хорошего настроения. За прошедшие три недели он не обменялся с Мэгги ни словом, ни взглядом, но, поскольку он и вообще был теперь дома неразговорчив, это не бросилось родителям в глаза.
– Отец, – сказал Том, когда чаепитие подошло к концу, – ты точно знаешь, сколько денег в жестяной коробке?
– Всего сто девяносто три фунта, – отозвался мистер Талливер. – Ты приносил меньше последнее время, но молодые люди любят сами распоряжаться своими деньгами. Правда, я не поступал как мне вздумается, до того как достиг совершеннолетия. – В его голосе звучало робкое недовольство.
– Ты уверен, что именно столько, отец? – спросил Том. – Я бы хотел, чтобы ты достал жестяную коробку, если тебе не трудно. Вдруг ты ошибся?
– Как я мог ошибиться? – резко возразил отец. – Я так часто их пересчитываю. Но я могу достать коробку, коли ты мне не веришь.
Доставать жестяную коробку и пересчитывать деньги было единственной утехой в безрадостной жизни мистера Талливера.
– Не уходи, мать, – сказал Том, увидев, что она собирается тоже выйти из комнаты, когда отец отправился в спальню.
– А Мэгги можно уйти? – спросила миссис Талливер. – Ведь кому-то надо вынести посуду.
– Как ей будет угодно, – равнодушно сказал Том.
Как горько было Мэгги это слышать! Сердце ее внезапно подпрыгнуло в груди – а вдруг Том собирается сказать отцу, что они могут расплатиться с долгами, и ему безразлично, будет ли она при этом! Но она вынесла поднос и тут же снова вернулась в комнату. В такую минуту все личные обиды должны отойти на задний план.
Когда жестяная коробка была поставлена на стол и открыта, Том придвинулся поближе к отцу, и падавший на них красный вечерний свет еще сильнее подчеркнул печаль и уныние во всем облике измученного темноглазого отца и скрытую радость на лице белокурого сына. Мать и Мэгги сидели у другого края стола: одна – в терпеливом неведении, другая – трепеща от ожидания.
Мистер Талливер пересчитал деньги, вынимая из коробки монету за монетой и раскладывая их столбиками на столе, и сказал, бросив на Тома быстрый взгляд:
– Ну вот видишь, я был прав.
Он замолчал и взглянул на деньги с безнадежным отчаянием:
– Здесь не хватает больше трех сотен фунтов… немало воды утечет, прежде чем я их скоплю. А мне еще так не повезло с зерном – потерял сорок два фунта. Да, этот мир мне не под силу. Четыре года прошло, пока я скопил эти деньги… Хорошо, если я не сойду в могилу раньше, чем пройдет еще четыре… Придется, видно, тебе выплачивать мои долги, – продолжал он дрожащим голосом, – коли ты не передумал теперь, когда стал совершеннолетним… Но похоже, ты раньше зароешь меня в землю.
Он жалобно взглянул на сына, точно моля, чтобы тот уверил его в обратном.
– Нет, отец, – сказал Том решительно и твердо, хотя в голосе его прорывалась дрожь, – ты своими глазами увидишь, как будут выплачены все долги. Ты заплатишь их своей собственной рукой.
В его словах звучало нечто большее, чем просто надежда или решимость. Мистера Талливера словно пронзил слабый электрический разряд: не отрывая глаз он со жгучим вопросом смотрел на Тома; Мэгги, не в силах сдержать волнение, бросилась к отцу и опустилась на колени рядом с креслом. Помолчав, Том продолжал:
– Несколько лет назад дядюшка Глегг одолжил мне немного денег, чтобы я мог купить товары для отправки за границу. Я хорошо на этом заработал: сейчас у меня в банке лежит триста двадцать фунтов.
Не успел он произнести эти слова, как руки матери обвились вокруг его шеи, и она проговорила сквозь слезы:
– О мой мальчик, я знала, что ты все поправишь, когда станешь взрослым.
Но отец молчал: прилив чувств лишил его речи. Тома и Мэгги охватил страх, как бы внезапная радость не оказалась роковой. К счастью, пришли спасительные слезы. Широкая грудь поднялась, лицо исказилось, и старик громко разрыдался. Постепенно рыдания стихли, он застыл в неподвижности, стараясь совладать с волнением. Наконец он взглянул на жену и нежно сказал:
– Подойди ко мне, Бесси, поцелуй меня. Сын загладил мою вину перед тобой. Может статься, ты снова будешь в довольстве.
Она поцеловала его, и с минуту он молча держал ее руку в своей, затем мысли его снова обратились к деньгам.
– Мне бы хотелось, чтобы ты принес деньги домой, – сказал он, перебирая лежащие на столе монеты. – Посмотреть бы мне на них своими глазами, тогда бы я знал, что они есть на самом деле.
