– Ты увидишь их завтра, отец, – сказал Том. – Дядюшка Дин назначил в «Золотом льве» встречу всех кредиторов и заказал для них обед на два часа дня. И он и дядя Глегг оба там будут. В субботу мы поместили объявление об этом в «Вестнике».
– Значит, Уэйкем об этом знает! – воскликнул мистер Талливер, и глаза его зажглись торжеством. – Ага, – протянул он и, вынув табакерку – единственное удовольствие, которое он разрешал себе, – с вызовом постучал по крышке, почти так же, как в старые времена. – Ну уж из-под его каблука я теперь выйду, хоть мне и придется покинуть мельницу. Я думал – я все снесу, лишь бы умереть на старом месте… но невмоготу стало. У нас нет выпить чего-нибудь – а, Бесси?
– Есть, – сказала миссис Талливер, вынимая сильно поредевшую связку ключей. – У меня есть бренди, что принесла сестрица Дин, когда я прихворнула.
– Тогда налей мне стаканчик, мне что-то не по себе. Том, сынок, – начал он более твердым голосом, выпив немного бренди с водой, – ты должен сказать им речь. А я скажу им, что это ты достал, почитай, все деньги. Они увидят, что я наконец снова честный человек и что у меня честный сын. Да, Уэйкем был бы рад-радешенек иметь такого сына, как мой, – красивого, статного молодца вместо этого несчастного скрюченного калеки! Ты добьешься успеха в жизни, сынок; еще, поди, настанет день, когда ты на несколько кругов обойдешь Уэйкема и его сына. Может статься, тебя возьмут в компаньоны, как твоего дядюшку Дина, – ты стоишь на верной дороге к этому, – а тогда уж ты наверняка разбогатеешь… И помни, коли у тебя достанет денег, постарайся откупить нашу мельницу.
Мистер Талливер откинулся на спинку кресла: в уме его, где так долго не было места ничему, кроме горечи и мрачных предчувствий, под влиянием радости, словно по волшебству, вдруг зароились видения будущего благоденствия. Но что-то неуловимое мешало ему представить в этих картинах себя.
– Пожми мне руку, сынок, – вдруг произнес он, обращаясь к Тому. – Великое дело, когда можешь гордиться сыном. Мне выпало это счастье.
Никогда еще в жизни Том не испытывал такого блаженства, как в эту минуту. И Мэгги не могла не забыть свою обиду. Да, Том действительно хороший; и в сладостном смирении, которое охватывает нас в моменты истинного восхищения и благодарности, она говорила себе, что он искупил свою вину, а она свою еще не искупила. В тот вечер она даже не испытывала ревности, хотя в первый раз Том оттеснил ее на задний план в отцовском сердце.
Они долго беседовали, перед тем как лечь спать. Мистер Талливер, естественно, хотел во всех подробностях узнать о коммерческих подвигах Тома и слушал его со все возрастающим интересом и волнением. Ему любопытно было, что говорили в каждом отдельном случае, по возможности – даже что думали. Особенный восторг вызвал в нем Боб Джейкин и тот неизменный успех, который венчал ловкость этого примечательного бродячего торговца. Мистер Талливер вспоминал все, что ему было известно о детстве Боба, уже тогда подававшего большие надежды, с тем чувством удивления, которое характерно для всех воспоминаний о юных годах великих людей.
И хорошо, что стремление обо всем расспросить Тома на время приглушило бессознательное неистовое чувство торжества над Уэйкемом, не то радость мистера Талливера устремилась бы именно по этому руслу, и устремилась бы с опасной силой. Даже и теперь чувство это то и дело угрожало подавить все прочие, о чем говорили вырывавшиеся у него вдруг восклицания, никак не относившиеся к делу.
В ту ночь мистер Талливер долго не мог уснуть, а когда наконец он забылся, сон его был полон тревожных видений. В половине шестого утра, когда миссис Талливер уже вставала, он напугал ее, со сдавленным криком приподнявшись в постели; его невидящий взгляд был обращен на стену.
– Что с тобой, мистер Талливер? – спросила жена. Все еще не совсем очнувшись, он посмотрел на нее и наконец ответил:
– А… мне снилось… Я кричал?.. Мне снилось, что я до него добрался…
