– Вот еще один поучительный пример того, к чему приводят все эти дурацкие базары! – негодующим тоном сказал Стивен, как только мисс Торри покинула комнату. – Они отрывают молодых леди от обязанностей домашнего очага, увлекая их в легкомысленную обстановку вязаных салфеточек и вышитых ридикюлей! Хотел бы я знать, разве истинное призвание женщин не в том, чтобы удерживать мужей дома и выманивать холостяков из дому? Если так будет продолжаться и впредь, связи общества распадутся.
– Нет, нет, этому скоро наступит конец! – смеясь, сказала Люси. – Базар состоится на будущей неделе.
– Благодарение богу! – воскликнул Стивен. – На днях сам Кен говорил о том, что он с неудовольствием наблюдает, как тщеславие выполняет работу благотворительности; но поскольку британцы не обладают достаточным здравомыслием, чтобы примириться с прямым налогом, Сент-Огг может осилить постройку и содержание школ, лишь призвав на помощь людскую суетность.
– Неужели он так и сказал? – с волнением спросила кроткая Люси, широко открывая карие глаза. – Я никогда не слышала от него ничего подобного: мне казалось, он одобряет то, что мы делаем.
– Вас он одобряет, в этом я уверен, – проговорил Стивен, нежно ей улыбаясь. – Правда, ваше желание провести нынешний вечер вне дома кажется весьма злонамеренным, но ведь мне известно, что в основе его лежат добрые побуждения.
– Вы слишком хорошо обо мне думаете, – сказала Люси, качая головой и мило краснея.
На этом разговор окончился. Всем без слов было ясно, что в этот вечер Стивен у них не появится; в силу этого молчаливого уговора он удлинил свой утренний визит и откланялся уже после четырех часов.
Вскоре после обеда Мэгги покинула столовую, предоставив дяде Дину возможность, мирно потягивая вино, клевать носом, а миссис Талливер – блаженно дремать со спицами в руках, чему та охотно предавалась до чая в такие дни, когда у них не собиралось общество; сама Мэгги с Минни на коленях устроилась в гостиной. Она наклонилась, чтобы погладить крохотное шелковистое существо, как бы желая вознаградить его за отсутствие хозяйки, но тут звук шагов и зашуршавший гравий заставили ее поднять голову: по дорожке сада от реки шел Стивен Гест. Непривычно было видеть его в этот час. Он всегда жаловался, что в Парк-Хаузе обедают поздно. Тем не менее это был он – и уже в вечернем костюме: очевидно, он побывал дома и вернулся назад в лодке. У Мэгги запылали щеки и забилось сердце. Впрочем, не было ничего удивительного в том, что она так взволновалась: ей впервые приходилось самой принимать гостей. При виде Мэгги Стивен, не останавливаясь, приподнял шляпу и направился прямо к стеклянной двери, ведущей из сада в комнату, чтобы этим путем попасть в дом. Он тоже покраснел и выглядел настолько глупо, насколько это позволено молодому человеку, наделенному умом и самообладанием; держа в руке свернутые трубочкой ноты, он подошел к Мэгги и с нерешительным видом, показывающим, что он понимает всю неубедительность придуманного на ходу объяснения, произнес:
– Вас, наверное, удивляет мой вторичный визит, мисс Талливер; простите меня за это неожиданное вторжение, но оказалось, что мне необходимо побывать в городе, и один из наших людей привез меня в лодке. Вот я и подумал, что по пути мне следует завезти вашей кузине ноты «Дева из Артуа»; утром я забыл об этом. Не будете ли вы так добры передать их?
– Хорошо, – сказала смущенная Мэгги и, не выпуская из рук Минни, поднялась было с места, но, не зная, что ей делать дальше, снова села.
Стивен, отложив в сторону шляпу и ноты, которые тотчас же скатились на пол, подсел к Мэгги. Никогда раньше он не садился так близко; оба почувствовали всю необычность этого положения.
– Ну, изнеженный баловень! – сказал Стивен, наклоняясь, чтобы потянуть длинное причудливое ухо спаниеля, свисавшее с руки Мэгги.
Замечание это не способствовало завязыванию беседы, и так как говорящий не стал развивать свою мысль, то разговор, естественно, замер. Стивену, продолжавшему гладить Минни, казалось, что он – как это бывает во сне – действует не по своей воле. Удивляясь сам себе, он находил это состояние блаженным и только желал еще, чтобы у него достало смелости посмотреть Мэгги в глаза и чтобы она посмотрела на него, позволила ему один раз заглянуть в эти глубокие, загадочные глаза, и тогда он снова обретет спокойствие и к нему вернется благоразумие. Стивен думал о том, что желание это превратилось у него в своего рода манию: он непрерывно изощрял фантазию, стремясь добиться от Мэгги долгого взгляда, с тем, однако, чтобы это не выходило за рамки приличий и не повлекло за собой неловкости. У Мэгги не было определенных мыслей – лишь ощущение словно от присутствия низко парящей в темноте ширококрылой птицы, ибо, не смея поднять глаз, она ничего не видела перед собой, кроме черной пушистой шерстки Минни.
