Но результаты, как вы знаете, были не такого рода, чтобы дать основания для снисходительного отношения к происшедшему. Мэгги вернулась без мужа и без trousseau, в том униженном и отверженном состоянии, к которому, как известно, всегда приводит грех; и Жены света, со своим превосходным инстинктом, призванным охранять общество, тотчас же сказали, что поведение мисс Талливер всегда носило весьма злонамеренный характер. Может ли быть что-нибудь отвратительнее? Девушка, так многим обязанная своим друзьям – и она и ее мать видели столько добра от Динов, – расставляет сети, чтобы влюбить в себя жениха своей кузины, которая вела себя по отношению к ней как сестра! Влюбить в себя? Это неподходящее выражение, когда речь идет о такой особе, как мисс Талливер; вернее было бы сказать, что ее побуждала к этому так не идущая женщине вольность и необузданная страсть. В ней всегда было что-то сомнительное. Эти ее отношения с молодым Уэйкемом, которые, говорят, длились многие годы, выглядят весьма неблагопристойно, – право же, это премерзко! Но чего можно ожидать от такой своенравной девицы? В самой внешности мисс Талливер было что-то порочное – изощренный инстинкт Жен света тотчас же распознал это. Что же касается бедного мистера Стивена Геста – он достоин только жалости; в таких случаях двадцатипятилетнего молодого человека не приходится строго судить – он просто жертва наглой интриганки. И всякому ясно, что он действовал не по своей воле, – он отделался от нее, как только ему представилась возможность; в самом деле, то, что они так быстро расстались, набрасывает еще большую тень на нее. Разумеется, он написал письмо, где берет всю вину на себя и, изобразив все в романтическом свете, пытается всячески ее обелить – да иначе он себя вести и не мог! Но утонченный инстинкт Жен света безошибочен, и – благодарение небу! – его не проведешь; в противном случае что сталось бы с Обществом? Подумать только – ее собственный брат выгнал ее из дому, а он уж, можете не сомневаться, хорошо во всем разобрался, прежде чем решиться на такой шаг. Чрезвычайно достойный молодой человек этот мистер Том Талливер: он, несомненно, многого добьется в жизни. Спору нет, позор сестры – тяжелый удар для него. Но, надо полагать, она уберется куда-нибудь подальше от этих мест – в Америку, все равно куда, лишь бы воздух Сент-Огга очистился от ее тлетворного присутствия, столь пагубного для его дочерей. На ней следует поставить крест; все же будем надеяться, что она раскается и Бог простит ей грехи. Богу ведь не приходится заботиться о благе Общества – не то что Женам света.
Потребовалось не менее двух недель, прежде чем этот утонченный инстинкт Жен света окончательно укрепился в своем вдохновенном прозрении; в конце первой недели пришло письмо от Стивена, где он подробно излагал отцу все случившееся и добавлял, что намерен отправиться в Голландию – он побывал у агента в Мадпорте и запасся деньгами, – сейчас он не в силах прийти к какому-нибудь решению. Все это время Мэгги была во власти такой мучительной тревоги, что не задумывалась над тем, как будет воспринято ее поведение светским обществом Сент-Огга: тревога за Стивена, Люси, Филипа, в которой слились воедино любовь, жалость, раскаяние, подобно разбушевавшейся стихии, неустанно и безжалостно терзала ее душу. Если бы у Мэгги могла возникнуть мысль об ожидающем ее незаслуженном позоре, она сочла бы, что испила эту горькую чашу до дна и что после беспощадных слов брата ей уже не страшно ничье осуждение. Несмотря на все беспокойство за тех, кого она любила и кому причинила горе, она не могла забыть слова Тома – они жили в ее сознании, подобно невыносимой боли, способной навеки отравить и уничтожить даже безоблачное блаженство. Ни разу не мелькнула у Мэгги мысль о возможности вновь обрести счастье: все ее существо было настолько проникнуто страданием, что казалось, никогда уж оно не отзовется на какое-либо иное чувство. Жизнь представлялась ей теперь бесконечным покаянием, и, думая о своем будущем, она молила судьбу лишь об одном – оградить ее от новых падений. Воспоминания о собственной слабости преследовали ее, рисуя фантастические, чудовищные картины того, что могло бы ее постигнуть, и только сознание, что у нее есть надежная защита, вернуло бы Мэгги душевный покой.
Но ей приходилось помнить и о вещах житейских: унаследованная и ставшая привычной любовь к независимости была в ней так сильна, что не позволяла забыть о необходимости зарабатывать свой хлеб, и, так как иных возможностей у нее не было – а ведь она должна была оплачивать комнату у Боба, – ей оставалось лишь, как прежде, заняться шитьем. Она решила уговорить свою мать поскорее возвратиться на мельницу, к Тому; сама же она как-нибудь просуществует в Сент-Огге. Быть может, пастор Кен окажет ей помощь или хотя бы даст совет. Она помнила его прощальные слова на благотворительном базаре, помнила то внезапное ощущение опоры, которое возникло у нее во время беседы с ним, и с томительной надеждой ждала той минуты, когда сможет ему во всем исповедаться.
