– Никогда не учили? – повторил Том с изумлением. – Как же это? Когда я рисую собак, и лошадей, и других животных, у меня и голова не получается, и ноги, хотя я очень хорошо вижу, какими они должны быть. Я умею рисовать дома с самыми разными трубами, и дымоходы вдоль стены, и слуховые окна, и всякое такое. Но у меня, верно, тоже получались бы собаки и лошади, если бы я больше старался, – добавил он, рассудив, что, если он будет слишком хулить свои рисунки, Филип может подумать, будто он, Том, намерен вообще ему подчиняться.
– Да, конечно, – подтвердил Филип, – это совсем не трудно. Нужно только хорошенько смотреть на вещь и много раз ее рисовать. Что один раз сделаешь неверно, в другой раз исправишь.
– Но разве тебя совсем ничему не учили? – озадаченно спросил Том, у которого зародилось подозрение, что горб Филипа может быть источником удивительных талантов. – Я думал, что ты уже давно ходишь в школу.
– Да, – улыбаясь, ответил Филип, – я изучал латынь, и греческий язык, и математику, и словесность, и другие предметы.
– Но ведь тебе не нравится латынь? – спросил Том, доверительно понижая голос.
– Так себе. Я к ней равнодушен.
– Так ты, верно, еще не дошел до Propria quoe maribus?[44] – Том склонил голову набок, словно хотел сказать: «Вот это орешек; интересно, что ты запоешь, когда попробуешь его раскусить!»
Филип почувствовал горькое удовлетворение, убедившись, как многообещающе глуп этот хорошо сложенный, энергичный на вид мальчик, но, так как сам он был крайне обидчив и к тому же хотел расположить к себе Тома, он удержался от смеха и вежливо ответил:
– Я уже покончил с грамматикой; я учу теперь другие вещи.
– Значит, мы не будем заниматься вместе? – разочарованно протянул Том.
– Нет, но все равно я смогу тебе помогать. Я буду рад помочь, если это в моих силах.
Том даже не сказал спасибо – так его поразила мысль, что сын Уэйкема вовсе не такой злой, как можно было бы ожидать.
– Послушай, – помолчав немного, спросил он, – ты любишь своего отца?
– Люблю, – покраснев до корней волос, ответил Филип. – А ты своего разве не любишь?
– О, разумеется… Я просто хотел знать, – сказал Том несколько устыдившись своего вопроса, когда заметил, что Филип покраснел и, по-видимому, чувствует себя неловко. Ему было очень трудно определить свое отношение к этому сыну Уэйкема; и он подумал, что, если бы Филип не любил своего отца, это в какой-то мере могло бы вывести его из затруднения.
– А теперь ты будешь учиться рисовать? – спросил он, чтобы перевести разговор на другую тему.
– Нет, – ответил Филип, – отец хочет, чтобы я сейчас все свое время отдавал другим вещам.
– Чему? Латыни, Евклиду и всякой такой штуке, да? – сказал Том.
– Да, – ответил Филип; он уже давно перестал рисовать и сидел теперь, опершись подбородком на руку, а Том, облокотившись на стол и вытянув шею, со все растущим восхищением рассматривал осла и собаку.
– И ты ничего не имеешь против? – спросил Том с любопытством.
– Нет; мне нравится знать то, что знают другие. А потом я выучусь и тому, что мне хочется.
– Не понимаю, зачем нужно учить латынь. От нее никакого проку.
– Латынь входит в образование джентльмена, – ответил Филип. – Все джентльмены изучают одни и те же вещи.
– Ну да! Ты думаешь, сэр Джон Крейк, начальник королевской псовой охоты, тоже знает латынь? – сказал Том, который мечтал быть на него похожим.
– Он, конечно, занимался ею в детстве, – сказал Филип, – но, полагаю, давно ее забыл.
– О, это и я могу, – сказал Том, вовсе не имея намерения сострить, а просто довольный тем, что уж латынь-то, во всяком случае, не помешает ему стать таким, как сэр Джон Крейк. – Но пока учишься, придется все помнить, а то мистер Стеллинг задаст вытвердить кучу строчек из «Оратора»[45]. Мистер Стеллинг так придирается… ты еще увидишь. Он десять раз заставит повторить одну и ту же строчку, если скажешь nam[46] вместо jam…[47] У него и буковки не переврешь, уж я-то знаю.
– О, я не боюсь, – ответил Филип, не в силах удержаться от смеха. – У меня хорошая память. А некоторые уроки я просто люблю. Я очень люблю греческую историю и вообще все, что касается греков. Я бы хотел быть греком и сражаться с персами, а потом вернуться домой и писать трагедии, или быть таким мудрецом, как Сократ, чтобы все меня слушали, и умереть такой же славной смертью. (Филип, как вы видите, был не прочь показать хорошо сложенному варвару свое умственное превосходство.)
– А что, греки были храбрые воины? – спросил Том, почуяв, что здесь перед ним открываются широкие перспективы. – Был там кто-нибудь вроде Давида, или Голиафа, или Самсона? Я только про них и люблю читать в истории иудеев.
– О, про греков есть очень много таких сказаний – о древних героях, которые сражались с дикими зверями, как Самсон. А в «Одиссее» – это очень красивая поэма – есть еще более удивительный великан, чем Голиаф, – Полифем; у него был только один глаз посреди лба; а Одиссей ростом куда меньше, зато умный и очень хитрый – зажег ствол сосны и ткнул Полифему горящей головней прямо в глаз, так что тот заревел, как тысяча быков.
