– Очень надо, – подтвердил начальник, – зайди ко мне в кабинет.
Зашедший Наполеонов подумал, что с ним случилось одно из двух – либо он попал на пир Лукума, либо его треснули битой по голове. Второе показалось ему более вероятным.
От дум его отвлёк голос начальника:
– Саша, ты ведь хорошо говоришь по-английски?
Наполеонов кивнул.
– Прекрасно! – обрадовался Фёдор Поликарпович, – понимаешь, у нас тут гость из Франции…
– Я и по-французски говорю, – сорвалось с языка Наполеонова.
– Я и не знал, что ты у нас такой ценный кадр! – всплеснул руками начальник и продолжил: – Наш гость из Франции Анри Дюбуа интересуется живописью вот этого художника, – он приветливо кивнул в сторону Дорина. – И я попрошу тебя сопроводить господина Анри в его мастерскую.
– А почему я? – вырвалось у Наполеонова.
– Потому, что ты говоришь по-английски, по-французски и являешься большим ценителем живописи, – начальник бросил на Наполеонова лукавый взгляд.
Следователь вытер пот со лба и обречённо проговорил:
– Слушаюсь.
– Саша! – Фёдор Поликарпович посмотрел на Наполеонова укоризненно, – это не приказ, а всего лишь дружеская просьба оказать помощь.
В результате этой дружеской помощи Наполеонов получил от Анри любезное приглашение посетить Париж в отпуск. А несколько купленных картин Дорина уехали во Францию. Кроме того, в скором времени ему была обещана выставка и оставлен номер телефона и адрес электронной почты для ведения переговоров.
Счастливый Дорин на прощание сказал Наполеонову:
– Век вашей услуги не забуду, товарищ следователь! Теперь я ваш вечный должник.
– Да идите вы все к чёрту! – выругался Наполеонов.
И было от чего прийти в отчаяние – они к собственному удовольствию устраивают свои личные дела, а он сидит с нераскрытым убийством.
Больше всего на свете ему сейчас захотелось поехать к Мирославе Волгиной, поплакаться в жилетку и рассказать ей о днях, с его точки зрения, потраченных впустую.
Что он, собственно, и сделал. Детективы выслушали его с сочувствием.
Морис ждал, намекнёт ли Мирослава Шуре, что они теперь тоже вплотную занялись этим делом. Говорить напрямую о своих клиентах она не имела права, но намекнуть…
Не намекнула. Зато ободрила:
– Шура, ты сам знаешь, что каждый отрицательный результат приближает к раскрытию преступления.
– Знать-то я знаю, – вздохнул Наполеонов, уплетая неизвестно какую по счёту ватрушку с творогом. Наконец он откинулся на спинку стула и сказал: – Чай у вас очень вкусный.
Оба детективы улыбнулись незаметно для следователя.
Так как вечер выдался тёплый для этого времени года и тихий, погуляли в саду.
После всех успокоительных процедур, которые детективы называли «методом Бабы-яги», то есть напоила, накормила, спать уложила. Выпадало – в баньке попарила.
Вместо парилки Мирославе удалось уговорить Наполеонова спеть.
Его усадили в самое удобное кресло, и Морис принёс гитару.
Шура не стал упрямиться, пробежал пальцами по струнам, настраивая инструмент и себя, и запел:
– Это верно, – сказала Мирослава, – главное, переждать зиму.
– И не только зиму, – тихо обронил Морис, – но и временные затруднения.
– Особенно в нашем деле, – согласился Шура и отправился спать.
– Морис! А что ты думаешь о саксофоне? – спросила Мирослава утром после того, как Наполеонов отбыл в управление.
– Я вообще о нём не думаю, – улыбнулся Морис, домывая хрупкие фарфоровые чашки.
– А если я попрошу тебя подумать?
– Ну… – он задумался, потом проговорил: – Я знаю, что это сравнительно молодой музыкальный инструмент.
– Да, саксофону нет ещё и двухсот лет…
– По-моему, его изобрёл некто Сакс в тысяча восемьсот сороковом году, а позднее зарегистрировал своё изобретение.
– И название инструмента состоит из фамилии изобретателя и слова «фоне», то есть звук.
– К тому же изобретателю в некотором роде повезло, – обронил Морис.
– В чём именно?
