Джейн развернулась и, ни слова не говоря, бросилась из комнаты прочь. Она вбежала в кухню и, налив себе стакан холодной воды, залпом осушила его. Потом заперлась в ванной, зажгла свет и принялась рассматривать себя в зеркале. Губы у нее были красные и припухшие от желания. Джейн включила горячую воду, умылась и тщательно вытерла лицо, чтобы избавиться от чувства вины. Она почистила зубы, сплюнула и прополоскала рот лосьоном – не потому, что поцелуй Калеба был ей противен, а потому, что он был восхитителен. Закончив, она пошла в спальню, опустилась на край кровати и зарыдала, закрыв лицо руками. Джейн плакала, потому что скучала по дочери. Ведь сама она была жива, а ее дочь умерла. Джейн плакала, потому что ее жизнь не удалась, и доказательство этого было похоронено вместе с ее надеждами на их тихом кладбище, покоилось под мраморным надгробием, которое стоило ей бешеных денег.
Из комнаты Джейн вышла почти через час. Калеб сидел на кровати в той же позе, в которой она его оставила, и смотрел в пол. Джейн присела рядом и вздохнула. Прошло несколько минут. Никто из них не произнес ни слова.
– Ты что, так и сидел тут все это время?
Калеб кивнул.
– Прости, – сказал он. – Я идиот. Прости меня, пожалуйста. Это практически все, что я могу сказать.
– Дело не в тебе, – возразила Джейн. – Мне понравилось. Мне очень понравилось.
– Так в чем же тогда дело?
От переполнявших чувств у нее перехватило горло. Она лишь покачала головой и негромко произнесла:
– В моей дочери.
– Господи, прости меня, пожалуйста, Джейн. Я настоящий осел. Просто… мне было так одиноко и так тянуло к тебе, что я не сдержался. Я просто болван. Я могу дойти до пристани пешком, если тебе не хочется везти меня на паром.
– Не говори глупости, – ответила она. – Никуда ты не пойдешь.
– Правда?
– Правда. – Джейн взглянула на его лицо и почувствовала, что против воли улыбается, несмотря на горе. – Если ты уедешь, кто будет корчевать эту дурацкую ежевику?
Его лицо просияло. Калеб наклонился к Джейн, и на миг ей показалось, что он собирается ее обнять, но потом он, похоже, передумал и похлопал ее по коленке:
– Спасибо, Джейн.
– Только давай не будем делать из этого трагедию, ладно? – сказала она, привлекая его к себе и обвивая руками. – Мы оба взрослые люди и много чего пережили.
До чего же уютно было в его объятиях! Джейн подняла руку и смахнула слезинку, чтобы Калеб не заметил. Потом вздохнула и, отстранившись, отпустила его.
– И постарайся завтра утром не сжечь тост.
– Значит, завтра я снова готовлю тебе завтрак?
– Ну разумеется, – отозвалась она с улыбкой. – Уговор есть уговор.
В ту ночь Джейн долго лежала в постели без сна и думала.
Думала о безмолвной игре, в которую ее дочь играла с Калебом. О том, как каждый день она проходила мимо и бросала ему серебряный доллар, который накануне он оставлял в ее банке для чаевых. Интересно, в той записи, которую Мелоди сделала у себя на стене в «Фейсбуке», о том, что влюблена, она имела в виду Калеба? Или кого-то еще? И как бы могла повернуться жизнь, если бы они заговорили друг с другом? Быть может, у Мелоди появилась бы причина жить, надежда, которая помогла бы ей вырваться из вязкой трясины депрессии? Джейн слабо в это верилось. И все-таки она жалела о том, что этого не произошло.
При мысли о дочери, гниющей в деревянном ящике в земле, ей захотелось закричать. Закричать и сделать с собой что-нибудь ужасное. Но спустя столько лет переживаний у Джейн не осталось голоса кричать. И она не могла представить себе боль ужаснее.
В какой момент все пошло наперекосяк?
На каком перекрестке она свернула не туда?
На какие тревожные звоночки не обратила внимания?
Джейн лежала в постели, смотрела в темный потолок и жалела, что нельзя изменить прошлое. Время не хотело выпускать прошлое из своих цепких объятий. Мир продолжал вертеться, стрелки часов равнодушно бежали вперед.
Джейн знала, что Мелоди родилась с печалью в душе, подобно тому как другие дети появляются на свет с родимыми пятнами. Она и сама наверняка несла где-то внутри тайную склонность к этой тоске. Это было чем-то вроде генетического проклятия, которое разобщило мать с дочерью, проклятия, которое вынуждало ее лежать в темноте и терзать душу воспоминаниями.
Вынырнув из омута полуночных размышлений, ее мысли перескочили на Калеба. Джейн не могла выбросить из головы его поцелуй – ту решительность, с которой он сделал первый шаг. Сила его рук, мягкость губ – эта смесь опьяняла, и при одном воспоминании Джейн остро захотелось снова очутиться в его объятиях. Она попыталась вспомнить, что он ей сказал. Что он ее любит? Нет. Калеб сказал так: что нравилось ему в Мелоди, он любит в ней. А это совсем не то же самое. А еще он сказал, что лежит без сна ночами напролет, думая о ней. Интересно, спит ли он сейчас?
Если он ни разу даже не разговаривал с ее дочерью, значит ли это, что он все равно для нее, Джейн, табу? Разве так уж грешно с ее стороны попытаться найти хоть какое-то утешение в мужских объятиях? Кто ее осудит?
