Джейн закрыла глаза и вздохнула, черпая душевные силы в его словах. Каким-то непостижимым образом Калеб всегда точно знал, что сказать и – что, пожалуй, было еще важнее – чего говорить не следует.
Джейн спала и видела во сне Калеба, когда он ночью в темноте пробрался к ней в комнату и разбудил поцелуем. Она затащила его в постель и, устроившись на нем сверху, протянула руку, чтобы стащить с него боксеры. Сама Джейн спала в одной лишь длинной ночной рубашке, она задрала ее и, оседлав Калеба, уперлась ладонями в его обнаженную грудь.
Мысль о том, что ее мать может застукать их за этим занятием, оказалась неожиданно возбуждающей, и Джейн с трудом удерживалась от того, чтобы не стонать, неумолимо приближаясь к оргазму. Она содрогалась от наслаждения, сидя на Калебе верхом, пока он медленно не притянул ее к себе и, поцеловав, не повернулся так, чтобы оставаться внутри нее.
По всей вероятности, он еще не кончил.
Еще полуоборот – и Калеб очутился сверху. Джейн широко раздвинула ноги и приподняла бедра ему навстречу, и он принялся вонзаться в нее мощными толчками, пока она не почувствовала, как он сжал ее плечи и принялся сотрясаться всем телом, точно одержимый, изливаясь в нее.
Когда Джейн проснулась на следующее утро, Калеб уже работал во дворе, и она на миг остановилась у окна, чтобы посмотреть на него. Козел стоял в дальнем конце двора, жуя свою жвачку, и тоже наблюдал за ним. Калеб лопатой разбрасывал вокруг грунт из тачки и разравнивал его, готовясь высевать траву. Глядя на его уверенные четкие движения, Джейн любовалась игрой мышц на его руках и спине и думала, что за работой он выглядит абсолютно в своей стихии – кроме, разве что, за игрой на гитаре. Джейн уже почти видела, как будет выглядеть сад, когда новая трава проклюнется и пойдет в рост, и в очередной раз против воли задалась вопросом, что Калеб станет делать, когда работа будет закончена. Ведь музыка у него в крови, и Остин зовет его.
Из комнаты показалась мать, облаченная в белый костюм и широкополую летнюю шляпу, как будто собралась в церковь, а не в суд. Они пожелали друг другу доброго утра, но искренности в их словах не было.
Когда они въехали на паром, Джейн оставила мать в машине, а сама поднялась на палубу подышать свежим воздухом. Утро было пасмурное и безветренное, и над водой висела туманная дымка, сквозь которую очертания города на фоне темного неба казались мерцающими. На обратном пути Джейн заскочила в кафетерий и взяла два кофе и два черничных кекса.
Мать взяла кофе, а на кекс замахала руками.
– Тебе нужно поесть, мама.
– Я не голодна. Я выпила с утра свой витаминный коктейль.
– Этого недостаточно.
Мать ничего не ответила, глядя прямо перед собой и обеими руками сжимая стаканчик с кофе, как будто хотела его придушить.
Паром пристал к берегу, и Джейн, дождавшись, когда стоявшие перед ней машины съедут на набережную, ярко блестя стоп-огнями, отражавшимися во влажной мостовой, выехала следом. Дорога к суду была ей хорошо знакома. Она проехала мимо въезда на подземную парковку и притормозила прямо перед входом. Мать неподвижно сидела на пассажирском сиденье, как будто даже не собиралась выходить.
В конце концов она все-таки отстегнула ремень безопасности и осведомилась:
– Ты и в самом деле не пойдешь со мной?
– Я подожду тебя в библиотеке, – покачала головой Джейн. – Позвони мне на сотовый, когда закончишь, и я за тобой приеду.
– Тебе все равно, что будет с твоим братом?
– Я отпускаю его с любовью, мама.
– И что это значит?
– Это значит, что у меня нет больше сил на алкоголиков и наркоманов. Если он обратится за помощью к специалистам и станет нормальным человеком, я рада буду его видеть. А пока он этого не сделал, пусть разгребает последствия своих действий самостоятельно.
– Значит, ты не поможешь заплатить за него залог?
– Нет.
– У тебя нет сердца.
– Возможно, это лучшее, что можно для него сделать.
– Бросить его гнить в тюрьме вместе с преступниками?
– Позволить ему достичь дна.
– Но он не такой, как они, Джейн.
– Он ничем не лучше.
– Он мой сын.
Джейн взглянула на мать и увидела, что в глазах у той стоят слезы. На мгновение ей вспомнилась боль, которую испытывала она сама, вынужденная сидеть сложа руки и смотреть, как Мелоди губит свою жизнь. Брат всегда был маминым любимчиком, и где-то глубоко за отрицанием скрывалась неподдельная тревога матери о том, во что он превратился, а может быть, даже то же самое чувство вины за то, что не смогла этому помешать, какое временами испытывала сама Джейн.
