В этот же момент мне показалось, что я начинаю сходить с ума, окончательно смешивая в своем сознании реальность и сон. Я много читал о психиатрии, разбирал научно-популярные книги клинических врачей, поэтому остро ощутил подкатывающую к горлу панику. Из-за полученных знаний я всерьез испугался, что у меня начались первые признаки шизофрении. Я видел и слышал то, чего не существовало. И Арон, и мистер Феррарс пытались вразумить меня, а я им не верил, считая, что прав здесь только я и никто больше. Так поступают многие больные.
Я заерзал под одеялом и почувствовал, что вспотел до трусов, словно только недавно пришел с речки и тут же улегся в постель. Холодный пот пропитал подо мной простынь. Вместе с сыростью я почувствовал раздражение, омерзение и холод. И в это же время образовалась дилемма. Чтобы вытереться полотенцем, я должен был встать с кровати. Но я знал: если покину ее, обратно лягу еще не скоро.
Так и случилось. Я обтерся, а следом, не задумываясь, надел белую футболку, коричневые брюки и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой деревянную дверь.
Я медленно брел по сумрачному коридору, боясь, что меня кто-нибудь обнаружит. Телефон я оставил в комнате, поэтому шел в темноте. Только настенные лампы помогали мне ориентироваться в лабиринтах замка. А каждый шорох заставлял ежиться от страха, останавливаться и прислушиваться к звукам, которые смешивались с мелодией. Попадаться на чьи-то глаза мне совсем не хотелось. Это не входило в мои планы.
Я добрался до комнаты за несколько минут. Но когда встал перед закрытой дверью и взялся за холодную, почти ледяную ручку, не смог повернуть ее, чтобы открыть. Что-то меня останавливало. Что-то запрещало заходить в обветшалое помещение, куда просилась душа. Но пианистка выполнила свою задачу – она заманила меня. Я словно находился под чарами и не мог повернуть обратно.
Пианистка играла тихую мелодию… В ней не было невыносимой грусти, как в тех, что я слышал ранее; она не заставляла мое сердце обливаться кровью, а щеки – слезами. Но и радость не вызывала. Казалось, с помощью этой мелодии девушка рассказывала о возвышенной, но горькой любви. А такие истории всегда оставляют ожоги на сердце у слушателей. Я не стал исключением.
Но слушая игру белокурой незнакомки, я не заметил, как сжал кулаки в порыве мимолетной злости. Я почувствовал себя оскалившимся хищником. Странное ощущение злобы и тревоги распространилось по всему телу буквально на долю секунды, отравляя собой все мои органы и клетки. Я ревновал. Я действительно ревновал сидящую за фортепиано девушку к человеку, которому она посвятила музыкальную историю!
А когда незнакомка закончила играть, я все-таки повернул серебряную ручку и зашел в комнату. Дверь скрипнула, и девушка резко повернулась ко мне лицом.
– Добрый вечер, – мягко улыбнулась незнакомка. Казалось, она вообще не испугалась моего внезапного появления. И… это был корейский язык? Она что, поприветствовала меня на корейском?!
Я стоял в проходе и не знал, что делать дальше. Внезапно я поймал себя на мысли, что хочу убежать. Извиниться, развернуться и убежать. В присутствии незнакомки мне почему-то стало неуютно и, я бы даже сказал, прохладно.
Но я не шевелился. Пока в голове шумела вьюга, я стоял, как вкопанный, и смотрел на пианистку. Я не мог отвести от нее взгляд. Девушка была прекрасна. Бледная кожа, точеное овальное лицо, волнистые белокурые волосы до спины, часть которых была собрана на затылке в маленький хвостик. А еще эти милые завитки у самых щек! Кореянки не такие. Моя страна всегда славилась красивыми поп-исполнительницами, но мне всегда не хватало в них европейской свежести и выразительности. В англичанке, – а пианистка явно была англичанкой, – меня сразу поразили ее большие глаза, аккуратный прямой нос и очерченные, как мазки художника, скулы. В образе кореянок этого нет, никогда не было и не будет. В отличие от сильных европеек, девушки моей страны – воздушные и нежные нимфы. А пианистка, казалось, совместила в себе все, что я так любил – кроткую нежность и необузданную власть. Я до глубины души поразился ее статности. Как и в прошлый раз, девушка показалась мне воплощением небесного чуда.
– Добрый вечер, – в нерешительности промямлил я. От ревностной злости не осталось и следа. На пост заступила стеснительность. – А я вот опять пришел послушать, как вы играете.
Я ляпнул первое, что пришло мне в голову, и закусил губу.
– Тогда, с позволения, я продолжу? – спросила незнакомка и кивнула головой в сторону фортепиано.
– Продолжайте, – улыбнулся я и сел на уже знакомое и излюбленное место – на стул возле кофейного столика.
