– А тебе не кажется, что все вокруг меня бессмысленно? – почти кричу я в трубку, стоя на переходе в ожидании зеленого света. От моего невольного окрика вздрагивают и испуганно оглядываются по сторонам двое парней, стоящие рядом. Такие двадцатилетние хипстеры в шарфах, завязанных модным узлом, в низко надвинутых на глаза бейсболках с ироничными наклейками на козырьках. Потом они еще раз смотрят на меня, на сей раз внимательно. Происходит, так сказать, процесс узнавания. А, да это же та самая особа с обложки журнала «Пипл», та чудачка, про которую теперь рассказывают в передаче «Портреты американцев». Я, в свою очередь, тоже бросаю на парней испепеляющий взгляд.
Я прощаюсь с Питером и кладу свой мобильный в сумочку, извлекаю оттуда айпод и вставляю наушники. Быстро прокручиваю записи в поисках нужной мне мелодии. Отыскать бы такой злой-презлой бит, совпадающий по ритму с моими шагами. Вот, пожалуй, композиция рок-группы The Smiths – то, что надо. Включаю музыку и шагаю дальше.
Прошел уже почти день с момента моего разговора с матерью, а я по-прежнему чувствую себя взвинченной до предела. На меня наваливается уже знакомое мне тягостное настроение полнейшей безысходности, в котором я пребывала первые дни и недели после катастрофы. От угрюмых, мрачных слов мамы меня буквально переворачивает, хоть я и стараюсь выбросить их вон из своей головы. Несколько месяцев я безуспешно пыталась хоть как-то привязать себя к прошлому своего отца, а она вдруг открыто заявляет мне, что, во-первых, с чего это я взяла, что отец хотел быть привязанным. И не только ко мне, но и к кому бы то ни было. Слова мамы меня ошарашили. Получается, что тот клубок моей прошлой жизни, который я тщетно пыталась размотать все эти месяцы, по-прежнему остался клубком.
Прометавшись почти всю ночь без сна, я где-то посреди ночи вдруг зацепилась мыслями за одну полезную подсказку от Андерсона, который в одной из своих СМС написал так: «Будем пить пиво и плевать на все остальное». Я отшвыриваю телефон на половину Питера, сбрасываю с себя простыню и встаю с кровати. Бреду на кухню. Открываю банку с пивом, и это несмотря на то, что вечером я приняла лекарства, несмотря на то, что от такого сочетания могут возникнуть побочные эффекты. Как ни странно, мне почти сразу же
А вот и еще одна фотография. Я ее как-то и не заметила, когда листала альбомы в первый раз. Она не вставлена в пластиковый конверт, а просто заложена между страницами. Наверняка снимок был сделан в то лето, в то самое лето, когда в мою жизнь вошел белый дом, похороненный ныне под завалами памяти. Интересно, кто снимал? Скорее всего, я сама. Потому что на фотографии запечатлен спящий отец. Такой одинокий отшельник, но, судя по выражению его лица, вполне довольный жизнью. Если хорошенько присмотреться, то на заднем фоне можно различить какие-то фрагменты полотна, которое еще не закончено. За время своего уединения отец успел отрастить козлиную бородку и усы. Потому что на всех других фотографиях он хоть и имеет немного неряшливый вид, но везде чисто выбрит. Лицо у отца загорелое, тяжелые веки, густые ресницы. На полу возле кушетки, на которой он спит, валяется бейсбольная бита. И везде, куда ни глянь, следы краски. Краской перемазаны его пальцы, наволочки на подушках, половицы пола возле дивана рядом с тем местом, где стоят его шлепанцы.
