Голода Бузи не чувствовал, но вот холод определенно его пробирал. Ему необходимо было подкрепиться, поэтому он открыл дверь кладовки и взял то, что оставалось от ликера «Булевар», и один из изящных зеленых бокалов, которыми пользовалась Алисия для вин и чего-нибудь покрепче. Немного алкоголя может смягчить его боль и укрепить дух. Он наливал себе изрядную порцию, когда кто-то или что-то начало колотиться в кухонную дверь менее чем в пяти шагах от того места, где он сидел. Это не могли быть Пенсиллоны, подумал он. Калитка, ведущая во двор, была заперта от посторонних, а он не мог себе вообразить, чтобы Джозеф или Терина перебрались через высокий забор. В любом случае никакой гость, вежливо-неуверенный, не мог так стучать, гость хочет, чтобы его услышали, но опасается побеспокоить. Второй его мыслью было, что его мальчик наконец-то вернулся, став теперь поспокойнее. Все будет решено. Третья его мысль была такой: кто бы это ни стучал, открывать не следует, по крайней мере, пока в руках у него нет дубинки. Может, это пришли грабители из сада докончить свое дело. Ключ от двери у них есть, но главная входная дверь слишком хорошо освещена и видна отовсюду. Они наверняка без труда смогли проникнуть во двор. Но его дубинка была наверху, стояла за дверью в спальню. Если бы он пошел за ней, то тем самым обнаружил бы себя, а потому он стоял неподвижно, как цапля, почти невидимый в сумерках кухни. Кто бы это ни был, что бы это ни было, он или оно уйдет, если не получит ответа.
Когда стук раздался снова, Бузи пригнулся, насколько позволила ему боль в брюшине, и отступил из кухни. Он бесшумно поднялся по лестнице к окну своей спальни, из которого мог посмотреть на мусорные бачки и в общий двор. Он ожидал увидеть попрошаек. Но у его дверей стояла женщина. Лица ее он не видел, но по непокорным волосам и экстравагантной одежде он понял, что это соседка-студентка – ей и нужно-то было всего пересечь двор от «Кондитерского домика», – та самая, которая сказала: «Она идет на снос», даже не подумав о том потрясении, которое вызовут ее слова, та самая, которая бесцеремонно спросила у него на улице: «Что вы с собой сделали?»
Терина заранее прибыла в сад, где должен был состояться концерт. Она пришла прямо из «Бристольских павильонов» чуть навеселе и отнюдь не в терпеливом настроении. Водитель такси, прежде чем уехать, дождался, когда она пересечет улицу в лучах предзакатного солнца и исчезнет за кустарниками и монументами Аллеи славы. Запах ее духов некоторое время еще оставался в машине, как и ее образ в зеркале заднего вида. Терина всегда знала, когда за ней наблюдали. Внимание, которое она привлекала к себе, было иного рода, чем то, которое прежде на протяжении многих лет сопутствовало Бузи. Внимание к нему было вниманием узнавания, ее же разглядывали глаза незнакомцев, мужчин и женщин; они оценивали ее фигуру, одежду, удивлялись. Она была мимолетным зрелищем, опровержением времени. Но она понимала, почему у Джозефа на этот счет может быть другое мнение. С его подросткового возраста она была причиной его непреходящей неловкости. Потому что для Терины – как и для многих женщин – акт соблазнения состоял не в раздевании, а в одевании, вот почему у сына ее одежда вызывала чувство неловкости. У Джозефа вид выряженной Терины вызывал такое же чувство стыда, как и тогда, когда он случайно застал ее в чем мать родила, увидел, на его взгляд, нечто столь же непривлекательное, худое и невыразительное, как палка швабры. «На тебя никто не смотрит, мама, – сказал он ей не так давно. – Тебе нравится думать, что тебя замечают, но это не так». Но Джозеф только обманывал себя и ставил мать в неловкое положение.
Иногда знать, что на тебя смотрят во все глаза, становилось тяжелым бременем. Ее тело напрягалось. Она с трудом могла идти естественной походкой. Но по большей части ей нравилось, когда за ней наблюдали, и ее не очень заботило, что ее могут счесть хорошо одетой старухой или фальшивой и неестественной, как бумажная роза. Пристальные чужие взгляды ободряли ее, подтверждали ее красоту и придавали самоуверенности. А потому она неторопливо – ее новые туфли немного жали при быстрой ходьбе – прошла мимо ряда почетных граждан в бронзе, читая – часто в первый раз – лаконичные надписи под многочисленными бюстами: ученый, инженер, генерал, человек, который был послом в Вашингтоне и Риме, редактор, мэр, шеф-повар.
