Терина готова была развернуться и покинуть виллу, не дожидаясь ответа. Она чувствовала атмосферу злости в доме и даже догадывалась о ее причинах. Объяснения – и извинения – с обеих сторон будут позднее, она не сомневалась. Теперь же ей хотелось одного: поскорее надеть свои хорошенькие туфли и исчезнуть. На граммофоне ее ждала пластинка Карузо. Она найдет некоторое утешение в его голосе после вечера, в котором не оказалось никаких утешений. Она уже вскрикнула дважды этим вечером, а теперь у нее еще пролилась и маленькая слеза. Грубость Альфреда была удручающей и несправедливой.
Прежде чем она успела уйти, глиняная девица с халой на голове быстро прошла по коридору в своих нескладных ботинках и положила руки на плечи Терины. Именно Лекскскс всегда утешала своих младших сестер и плачущую мать. Она поняла – она узнала об этом на рояльном табурете, – почему ее сосед так не доверяет свояченице, но слезы – прежде всего. Боль всегда оказывается сильнее злости.
На двойном табурете Бузи едва хватало места для троих, но именно там они все и оказались: Лекскскс восседала величественно, широко расставив колени, словно никого, кроме нее, в этом мире не существовало, она расположилась между тощими задницами соседа и его свояченицы. Никаких словесных разборок между ними не было. Да никто по-настоящему ничего такого и не хотел. Женское объятие в коридоре вернуло Бузи в его обычное дружелюбное расположение, теперь он не был погружен в обиды своего «я», а проникнут сочувствием к кому-то другому. Терина казалась такой потерянной и, господи, такой маленькой без своих туфель, как бездомный ребенок. Ему пришлось самому сократить расстояние между ними – он подошел к Терине в коридоре и положил руку ей на плечо, хотя место отыскалось с трудом – почти все было занято руками Лекскскс. Если бы была жива Алисия, она бы подтолкнула мужа сзади и сказала ему: «Иди». Да что говорить, за неделю до смерти она сказала ему: «Не забывай Терину. Заботься о ней». Это была ее единственная просьба, а потому Альфред и в самом деле должен был исполнить долг перед женой, присоединившись к объятию.
Неловкая шестирукая смычка образовала карман теплого воздуха и сплетение любви, не замечающее мира. Они, все трое, закрыли глаза – так касание стало проводником прощения. Бузи заливался краской стыда, вспоминая, каким тоном он говорил с Териной, каким он был непримиримым, когда увидел ее в своем доме несколькими минутами раньше с зонтом в руке, съежившуюся от страха, каким был и сам он в тот день, когда пустил кровь Саймону Клайну. «Кто тебя впустил?» – грубо кричал он, когда и нескольких дней не прошло с той ночи, когда он позвонил ей в самый темный час, разбудил ее, умолял о помощи. Он порадовался, что никто не видит стыда на его лице, потому что прижимал его к расшитому плечу пальто Терины. Он сделался невидимым.
Она, конечно, все объяснила, предъявила скоропалительный список того, чего не делала и не знала. Никакого семейного заговора, никакой тайны не существовало. Мир – точнее, деловой мир – просто вращался вокруг своей оси и менял то, что есть, на то, что должно быть. Она не понимала его ценностей, но признавала силу. Без перемен не может быть прогресса. Но ей было трудно признавать, что в этом участвует и ее сын, в особенности еще и потому, что в сердце своем она стыдилась его, а стыд – это такое состояние, которое мать ни с кем не хочет делить. И потому Бузи старался делать вид, что его ничуть не взволновало увиденное в окне офиса утром. Вообще-то он давно об этом знал, сказал он. Компания не раз писала ему о «Роще» во всех подробностях. Она может сама посмотреть вскрытые письма, если захочет. Ему предложили «очень привлекательную квартиру с видом на океан – точно таким, какой у меня сейчас». Они предложили ему целых две квартиры: одну во владение, другую для сдачи внаем. Джозеф даже приложил заботливую приписку от руки: «Дядя, это замечательное предложение».
Оно и в самом деле казалось замечательным в переработанной версии Бузи. Он даже мог обмануть себя, заставить поверить, что все его отношения с «Рощей» и ее несколькими партнерами были открытыми и доверительными. Однако теперь с уверенностью можно было сказать: его столь щедрая ради Терины ложь о застройке леска привела к тому, что он загнал себя в тупик, из которого нет выхода. Он в какой-нибудь другой, менее напряженной ситуации уже не сможет сказать: «Да, кстати, эти жулики держали меня за дурака. Я солгал тебе – мне было стыдно за то, что я сомневался в тебе и повысил на тебя голос». Теперь он уже не смог бы выразить ни племяннику, ни свояченице тот гнев, который чувствовал, всю свою ненависть. Он сам прельстился корзиной, сплетенной для змеи, и приоткрыл крышку. Остатки порядочности заманили его в ловушку. Что там сказала Терина? Что-то вроде «мы все желаем прогресса, но не выносим перемен». Хотим, дескать, сохранить то, что у нас было, что мы любили, и получить что-то новое и привлекательное. Вот почему, в соответствии с ее словами, вращается мир.
