— Жаль, что здесь нет Юрка, — я взял стакан и сделал хороший глоток. — О, Сёма, ты вырос в моих глазах на целый сантиметр: виски что надо! Да, жаль, нет Юрка… Вы бы спелись. Поэзия, поэтичность, тонкость человеческих душ… И это говорит человек, который всю свою сознательную жизнь только и делал, что ради денег и собственного благополучия прославлял быдло, малюя плакатных победителей соцсоревнований… А что ты сделал с Майей? Бросил святую женщину! И ты еще смеешь говорить о душе!
— Каюсь, каюсь и еще раз каюсь! — Шварц поставил стакан на крышку рояля. — Моя жизнь не была свободна от ошибок. А кто не ошибался? Скажи, кто? Может, ты? А кто рисовал мордатых доярок с пудовыми грудями и тевтонистых комбайнеров с квадратными подбородками? Не ты? Чего уж там… Все мы хороши. Все мы дети этого кошмарного века. Все мы вышли кто из ленинской жилетки, кто из сталинской шинели, кто из хрущевской косоворотки… Сколько напрасно потеряно времени! — воскликнул он, любовно оглядывая богатую обстановку гостиной. — И теперь, на склоне лет, я все чаще вспоминаю слова Николая Островского, этого несчастного фанатика, который положил свою юную жизнь на алтарь фальшивой идеи, но которому нельзя отказать в таланте, мужестве и непобедимой вере в красивую мечту. Да и как можно его забыть! Ты помнишь его торжественное обращение к воображаемым потомкам, переполненное банальностями и лживым пафосом?
— Сёма! Заткни фонтан! Ты болтлив, как деревенская кумушка. Лучше освежи бокалы.
— Нет, нет! Я должен произнести эти слова, они так подходят к сегодняшнему моменту! "Жизнь человеку дается один раз…" Какая прозорливость, какое точное попадание в цель! — один раз!"…и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно…", ты обрати внимание, какое миленькое словечко! — мучительно!"…мучительно больно за бесцельно прожитые годы…" Нет, каково! Гениально!"…чтобы не жег позор за подленькое, мелочное прошлое, чтобы, умирая, мог сказать, вся жизнь, все силы отданы борьбе за счастье трудового народа!" Хорошо, что он умер тогда, в тридцатые… Интересно, что бы он сказал теперь, если бы восстал из гроба и посмотрел по сторонам? Наверно, тут же лег бы обратно… Ради того чтобы люди жили в коммунистическом рае, где все одинаково счастливы и богаты, были уничтожены миллионы людей! Подумай, миллионы ни в чем не повинных людей! И он, Островский, в этом участвовал… А в каждом человеке, как известно, живет своя Вселенная. Значит, были уничтожены миллионы Вселенных! И зачем надо было бороться за счастье, даже, если речь идет не об одном человеке, а обо всем человечестве… Бороться… Борются пьяные мужики в подворотне… А счастье… Оно приходит само. Или не приходит. Это уж как повезет. Нынешние двадцатилетние, ради которых и были уничтожены эти миллионы человеческих жизней, мало что знают о тех, кто верил в коммунистическую утопию. У них на уме только пиво и футбол… Они ходят по земле, где на каждом шагу каждый день по нескольку раз слышат имя Ленина и его кровавых подручных. Улица Ленина, Ленинский проспект, Свердловская область, Ленинградская область… В кабинетах на Лубянке и сейчас висят портреты Дзержинского… Ничего не изменилось! Мы продолжаем жить в Советском Союзе, правда, в слегка кастрированном Советском Союзе. Без Прибалтики, Средней Азии, Украины и так далее…
— Что ты хочешь этим сказать?
— А то, что нынешнему поколению на все это наплевать! Наплевать! Зачем тогда, спрашивается, были уничтожены миллионы жизней? И сотни миллионов во всех концах мира продолжают до сих пор на себе чувствовать впрямую или опосредовано последствия того Октябрьского Апокалипсиса. Господи, да что говорить! Мы живем в стране, где улицы, города, области носят имя злодея, по сравнению с которым Адольф Гитлер был лишь шаловливым мальчуганом, из вредности накакавшим в штанишки!
— У тебя нет за пазухой других тем для разговора? Я устал от твоего карканья…
— Это не я каркаю! Это твой Юрок каркает… Я лишь высказываюсь… А Юрку действительно пора прекратить каркать! А то докаркается до мировой революции! В каждой книге он сокрушается по поводу того, как низко пало все, что нас окружает! И искусство, и музыка, и литература, и театр, и нравы! Да, пало, ну и что из того?! Так было всегда… Но Юрок, как тот революционер, который мучительно скорбел, что человек наделен лишь одной жизнью, хочет воспрепятствовать человечеству в его необоримом и целенаправленном стремлении рухнуть в пропасть. Успокой этого пророка, никто никуда еще очень долго не упадет. Расстояние до гибельного края измеряется тысячелетиями, если не миллионолетиями.
Я вспомнил Сан-Бенедетто, синьора Мальдини, Стояна, Антонио, наши шутливые разговоры, Дину… Ах, Дина, Дина… Помнится, она и Мальдини — или Антонио? — говорили что-то похожее…
— Ты сам себе противоречишь, — лениво сказал я и закрыл глаза.
