Я с удовольствием отдался воспоминаниям. И — по обыкновению — старался отбирать только те воспоминания, которые были мне приятны. Действуя таким образом, насильственно управляя своей памятью, я вновь увидел открытый ресторанчик, высокое небо, бездонные глаза Дины, рекламной голубизны море…
А Шварц долбил мою голову, как дятел:
— Если нам кажется, что и петь стали хуже и писать стали хуже и что всем этим безобразием заправляет некая злая сила, то точно так же испокон века считали так называемые лучшие представители общества. Вроде Чернышевского, Добролюбова и Герцена, что б им обосраться на том свете!.. Надо понять, что повлиять каким-либо образом на развитие общества невозможно. Это доказывает вся история человечества. Общество развивается по законам, которые невозможно спрогнозировать. Оно развивается не по законам эволюции, а по законам беззакония и абсурда… Об этом еще Лев Толстой говорил. Правда, другими словами…
— Сема, что ты несешь?! У меня от твоей болтовни разболелась голова… Сколько словесного мусора… Ты меня заговорил! Мне кажется, я вижу перед собой не одного Шварца, а двух. И каждый, не слушая другого, талдычит о своем…
— Провались все пропадом! — рявкнул Шварц. — Пусть все идет своим чередом. Кто-то, из слабонервных крикунов и паникеров, начнет призывать… Ах, мы не можем оставаться в стороне, когда речь идет о нашей смене, о будущем России, о европейской цивилизации! Ах, ах, как же так… Молодежь развращена, и все такое… Надо что-то делать, надо куда-то бежать, надо что-то предпринимать, надо что-то перекрыть, надо кого-то спасать, надо куда-то спешить! А то, не дай Бог, что-нибудь случится… Болтуны проклятые! Представь себе, идет пассажирский поезд, а ты, человек отчаянный и решительный, решил, встав на рельсы, помешать его движению, то есть остановить многотонную махину, мчащуюся со скоростью ста пятидесяти километров в час… Вот ты расставляешь в разные стороны руки, как бы пытаясь поймать уличного воришку, а поезд — что ему какой-то человечишка, состоящий из хрупких косточек и говна, — мчится как ни в чем не бывало, и ты мгновенно превращаешься в лепешку. Вот так же и с развитием общества в России…
Сема был пьян. Я заметил это не сразу. Похоже, он пил с утра. Еще до того, как добрался до кабинета Бовы. Или прикидывается?.. Я еще раз подумал, что Юрка явно не хватает… Они бы с Семой схлестнулись…
— Кто играл на рояле? — вкрадчиво спросил я.
— Не скажу! — воскликнул Шварц. Он вдруг стал увлеченно размахивать руками, будто перед ним оркестр и он им руководит. — Вот написал Александр Исаевич, — кстати, отчество у него подгуляло, какое-то оно подозрительное, — да, так вот, написал он, значит, как двести лет русские и евреи вместе жили… Большой труд! На многих страницах… Что он там о евреях написал? Не знаю — не читал… Но, скорее всего, какую-нибудь гадость. А что он может еще о евреях написать… Да… И, думаю, там нет ни слова о том, что очень часто наши отечественные евреи ведут себя так, будто они самые что ни на есть русские. Природных русаков давно перестали занимать такие понятия как национальная гордость и единение в тяжкие минуты испытаний. Взять тот же терроризм. В стране траур, а у нас в кабаках веселье, по всем каналам идут раскудрявые рекламы, где белокурые шлюхи нахваливают прокладки с орлиными крыльями. Даже в прогнившей Европе скорбели простые люди. Поминальные свечи зажигали… А у нас? Всем на все наплевать… И только евреи, взявшие на себя… Кто бьет тревогу, кто печется о благе государства?.. Мы — российские евреи!
— Я тебя спрашиваю, кто играл на рояле?
Шварц замолк и уставился на меня.
— Ну, я…
— Врешь, подлый Шварц…
