Потом густой, вязкий туман опустился на меня. Сами собой закрылись глаза. Пред мысленным взором промелькнула вся моя жизнь, показавшаяся страшно короткой. Я вдруг понял, что почти все, что сказала Дина, — правда. Кроме таланта… Тут я готов был биться на смерть…
Я вспомнил о письме. И страх — верное свидетельство того, что тебе пока еще не безразлична жизнь — пробрал меня до основания. Знаете, где у перепуганного человека находится основание? Знаете? Теперь и я знаю. Там, где у наших предков был хвост. И я почувствовал, как этот хвост трепещет от страха.
До этого — по жизни — я привык считать себя вольным стрелком. Пусть не очень метким, но в меру расчетливым, хладнокровным и лишенным пустых предрассудков.
А теперь, похоже, придется смириться с ролью жертвы, на которую идет охота. Мало того что это было непривычно — это было омерзительно. А что если они меня загонят в угол и прикончат? Я затосковал…
— Милый, ты уснул? — услышал я. Я открыл глаза. Совсем близко от своего лица я увидел ласковые, смеющиеся глаза Дины. Она шепнула мне на ухо:
— Я хочу…
— Прямо сейчас? — спросил я, начиная соображать, что вспышка Дины, ее яростная и обидная речь, ее истерика, — не более чем навеянные внезапным сном фантазии.
Или опять гипноз? Я пристально посмотрел в глаза Дины. Она уклончиво улыбнулась… Ну и стерва…
— Дина! Прошу тебя, — взмолился я, — не ставь больше на мне своих дурацких опытов!
Алекс с недоумением переводил взгляд с Дины на меня.
— Она меня гипнотизирует, — пожаловался я ему. — А недавно такое учудила! На моих глазах пустила под откос скорый "Рим-Неаполь"!
— Да вам цены нет! — вскричал Алекс. — А что вы еще умеете, драгоценная моя?
Вместо ответа Дина выстрелила глазами в корзину, и тут же бутылка коньяка, как будто схваченная невидимой рукой, поднялась в воздух и сама собой встала на столик.
Мы с Алексом, ошеломленные, следили за чудом. Алекс облизал сухие губы.
— Это намек? — спросил он, не скрывая ликования. — Как же мне быть? Ведь я завязал!..
…К вечеру мы надрались, как это бывало не раз в прошлом. Но я убедился, что воздух Венеции действует благотворно не только на влюбленных, но и на пропойц.
Мы не оглашали туристическое пространство волшебного города пьяными воплями, не буянили, как это принято у нас на Руси, не задирали прохожих, не разбивали витрин, не дрались между собой.
Мы вели себя миролюбиво и достойно, даже с официантами ночного бара, о котором речь пойдет ниже, обошлись вполне по-дружески: мы щедро одарили их, всучив — вместо чаевых — юбилейную корзину с фруктами и бутылкой коньяка.
А поначалу мы с этой корзиной не расставались, бережно перенося ее из ресторанчика в ресторанчик. Корзина придавала нам слегка экстравагантный вид.
Поменяв несколько питейных заведений, мы, в конце концов, закрепились — уже окончательно — в ночном баре со странным названием "Dopo", что по-итальянски означает "После", где был фантастический набор спиртного и никакой закуски, кроме соленых орешков.
Перед недовольным Алексом, обожающим хорошо поесть, возвышалась гора оберток, которую он запретил убирать, всем своим несчастным видом показывая, какие терпит муки, закусывая соленым арахисом и миндалем. Он сожрал этих орехов, по моим подсчетам, не меньше пуда, и настроение у него от этого не улучшилось.
Мы пили с таким азартом, будто не виделись много лет. Каждый из нас, дорвавшись до выпивки, жалел, что его возможности ограничены лишь одним желудком.
Сначала мы почти не пьянели, и это еще больше раззадоривало нас.
На этот — начальный — период пришелся весьма, на мой взгляд, занимательный разговор, в котором участвовали все три заинтересованные стороны.
Алекс принялся хвастать своим умением парить над крышами домов. По его словам, в последнее время это стало его любимым занятием. Чем-то вроде регулярного вечернего моциона. Вместо освежающей пешей прогулки. Или стакана кефира перед сном.
— Нет ничего лучше! — орал он с восторгом. — Летать, не боясь разбиться! Как это прекрасно! Как увлекательно! Хотите, покажу?
И Алекс, посмотрев по сторонам, хитро нам подмигнул. Потом он принялся вбирать в себя воздух, будто хотел раздуться наподобие воздушного шара.
Его породистое лицо стало быстро-быстро покрываться бурыми пятнами. На наших глазах он раздулся, как беременная жаба. Мы с Диной услышали, как разошлась по швам рубашка и затрещала брючная молния.
Тело Алекса, вдруг ставшее невероятно огромным, пухлым, будто его накачали велосипедным насосом, медленно, заваливаясь на правый бок, пошло вверх. Боясь лишиться собутыльника, мы с Диной вцепились в Алекса четырьмя руками и притянули назад к стулу.
— Обожрался орехами, — с досадой прокряхтел Алекс, обвисая боками и животом, — тяговая сила не та. Не та! Эх, если бы не эти дурацкие орехи…
