— Жену я выгнал сразу после первой книги. Она мешала мне мыслить! Она требовала, чтобы я разнообразил наши постельные отношения. Представляешь? Когда я в ударе, со мной трудно тягаться в этом интимном деле, это общеизвестно… Но я предпочитаю традиционный метод или иначе — старый казачий способ. Это когда мужчина наверху, а женщина — внизу. И что, ты думаешь, эта идиотка выдумала! Я же пишу по ночам, а она — вот же дура! — вообразила, что она со своей сексуальной неотразимостью невесть кто, и повадилась приставать ко мне с ласками и нескромными предложениями как раз тогда, когда мне являлась муза… Ну я и выгнал ее к чертям собачьим. Я имею в виду, конечно, жену, а не музу… Слышал бы ты, какой поднялся бедлам, когда я спускал жену вместе с ее мамашей с лестницы! Это было что-то вроде боя быков, и я был прекрасен в роли матадора! Как они обе визжали! Еще бы! Их выкидывали из дома писателя-миллионера! Ведь я неожиданно для них стал богатым мужем и зятем! Терять такой куш!.. Когда я был беден, теща ко мне иначе, как сукин сын, не обращалась… Старая перечница! Впрочем, я и сейчас-то не очень богат.
Он замолчал.
Я внимательно посмотрел на Юрка. Его вид и настроение мне нравились все меньше и меньше.
Уныние и внутренний разлад у него временами заслонялись бодрым, наступательным тоном и искусственно возбуждаемой развязностью.
У Юрка был такой же несчастный и в то же время остаточно-воинственный вид, как у Александра Васильевича Суворова на известном портрете кисти Иосифа Крейцингера. Портретист запечатлел Суворова незадолго до смерти. Великий полководец понимает, что все его победы — полнейшая бессмыслица, что они не нужны ни победителям, ни побежденным, что они ничто в сравнении с вечностью, которая — он уже видит это своим мертвеющим совиным глазом — неотвратимо стоит пред ним во всей своей ужасающей красе.
Юрок прятал от меня глаза мнимого победителя, который неожиданно потерпел поражение там, где не ожидал. На самом дне его глаз, я это видел, прятался страх.
Уже никогда ему не черпать радость полной мерой. Не отдаваться любви самозабвенно и до конца. Не наслаждаться дивным закатом на берегу моря. Не вдыхать полной грудью сырой воздух и не восторгаться усталой прелестью соснового бора поздней осенью, когда все в мире — тишина и вечный покой…
Теперь его чувства будут натыкаться на этот страх, который навечно поселился в нем и будет пребывать с ним до последнего его вздоха. И этот страх исчезнет лишь тогда, когда он исчезнет сам…
— И потом, она мне изменяла, — как бы оправдываясь, сказал Юрок о жене и с возмущением добавил: — да, да, изменяла! Притом буквально у меня на глазах! И цинично, лицемерно и безосновательно ревновала к другим бабам!
Вот таким он мне нравился! Сейчас в Юрке просматривался прежний веселый демагог. Уж не от него ли я слышал захватывающий рассказ о постельных забавах, которые он устраивал со своей женой и ее любовниками?
— А что касается юных созданий, — продолжил он, — то они, как известно, любят молодых, длинноногих и политически грамотных. А больных да старых они любят только за деньги. Да, деньги… Эх, если бы у меня были деньги!.. Но, увы, нету у меня этих маленьких кружочков, кои я так страстно люблю…
— Куда же они подевались?..
— А их никогда и не было! Я был так доверчив! Мой издатель заключил со мной такой людоедский контракт! Я в то время, ради того чтобы увидеть свою первую книгу напечатанной, готов был подписать все что угодно. Даже собственный смертный приговор… Попадись мне Мефистофель…
— Не отвлекайся… Ты подписал контракт…
— Да, а что мне было делать? И любой бы подписал, будь он на моем месте… Так что все эти разговорчики о моем богатстве не более, чем завистливая трепотня… Если бы моя жена и ее почтенная матушка знали это, воплей при расставании было бы куда меньше.
— Ты никогда не рассказывал мне, как вообще тебе удалось прорваться? Что тебе помогло, связи, знакомства? Везение?
— Всё вместе. И связи, и знакомства… И письмо… В первую очередь письмо.
— Письмо?
