В дверях Шварц все же остановился — нельзя же притворяться до бесконечности! — обернулся и резко приблизился ко мне:
— Друг мой, — сказал он, цепко хватая меня за руки, — судьбу не объедешь на кобыле. Я скоро умру… — он уронил голову на грудь, — но умру, — он возвысил голос, потом, сделав паузу, принялся шарить глазами по приемной, вероятно, в надежде расширить аудиторию, и торжествующе продолжил: — но умру с чувством глубокого удовлетворения… — И тут же, по собачьи заглядывая мне в глаза: — Серега, я нуждаюсь в поддержке, пойдем, выпьем! Если ты пришел… — он подозрительно посмотрел на меня, — в надежде получить здесь деньги, не надейся, этот сквалыга не даст ни копейки — у него их просто нет. Я сейчас это выяснил. Вот же жмот! Забыл, сучара, сколько выгреб своими лапами из народных закромов! А сколько он заработал на мне! — он бросил гневный взгляд на побледневшую секретаршу. — Так что идем с тобой, мой юный друг, — сказал он, продолжая держать меня за руки, — наше место в буфете…
— Черт с тобой, Сёма, — сказал я, отдирая Шварца от себя, — подожди в буфете… Черт с тобой… я приду. Попозже…
"…скоро умру…" сказал Шварц. Как же, умер один такой! Скорее все мы вокруг передохнем! Шварц, я глубоко убежден, бессмертен!
В кабинете Бовы было тихо, как в крематории. Тяжелые шторы наглухо задернуты. После залитой солнцем приемной мне показалось, что я вошел в зрительный зал театра после третьего звонка. Пахло пыльными портьерами и дорогим шоколадом.
— Легок на поминках, — угрюмо произнес огромный человек с богатой темной шевелюрой и огромными усами. На его лице лежал могильный отсвет от ветхозаветной настольной лампы с зеленым стеклянным абажуром.
Манера властолюбивого сибарита рокочущим басом произносить банальности очень шла Бове. Он весь состоял из чужих высказываний и затертых сентенций. Он существовал в мире пошлости и полагал, что таким мир задуман свыше, и не ему, Бове, этот мир переделывать… Да и зачем переделывать, если Бове в нем хорошо? Если этот мир можно было приспособить под себя, приладить под свои потребности, слабости и привычки?
И он всю жизнь только этим и занимался. Прилаживал и приспосабливал. Как правило, с успехом…
— Ты видел?.. — спросил он, имея в виду Шварца. — Хорош гусь! Требует, чтобы я пробил ему выставку… Вот же скотина! Знает ведь, козел вонючий, что для этого деньги нужны… А где их взять-то? — риторически спросил он. — Негде… А ты чего стоишь, как бедный родственник? Садись, чего уж там… Только не рассиживайся… Небось тоже за милостыней пришел? И не проси — не дам. Были бы деньги — дал… может быть. Чаю хочешь? Нет?! Чего ж ты тогда хочешь?..
Слова вылетали из Бовы, как помои из ведра. Я даже думаю, что он не контролировал свой речевой аппарат. Вылетают какие-то слова — ну и пусть себе вылетают…
Но я чувствовал, что он из своего зеленоватого угла внимательно за мной наблюдает.
— Сегодня я сыплю откровениями, — сказал Бова мрачно. — От одного моего такого откровения, более похожего на пророчество, Сему чуть удар не хватил…
— И что же ты ему сказал?
— Пусть Сема тебе сам расскажет… Вы ведь, наверняка, будете водку трескать в академическом буфете. А тебе я вот что скажу. Ты выглядишь так, будто тебе не сорок лет и тебе ещё жить да жить, а наоборот, будто вся твоя жизнь позади, и ты прощаешься с ней, поглядывая на прожитые годы с высоты своих восьмидесяти пяти…
— Спасибо… Это твое второе откровение? Ты и Шварцу, наверно, сказал нечто подобное. То-то он выполз отсюда, будто ты объявил ему мат или по секрету сообщил день его официальных похорон. Так?
— Что-то вроде того… А теперь говори, чего тебе надобно, старче?
— Ну, денег у тебя просить я не стану, и не надейся. Помоги мне, Бова… Ты все можешь, — я унижался, — мне, как воздух, нужна персональная…
— Ну, это, братец, то же самое, что и денег попросить… Я тебе что — директор Манежа?
— Не скромничай. Ты все можешь.
Бова крутил пальцами правый ус.
— Это не рентабельно…
— Что — не рентабельно?
— Ты не рентабелен. Твоя выставка провалится. Народу не это сейчас нужно…
— Откуда ты знаешь, что народу нужно? И что ты знаешь о моих последних работах? Я много работал в последнее время…
Бова махнул рукой.
— Вот если бы ты написал что-нибудь скандальное…
— Могу предложить и скандальное… У меня есть одна работа. Когда я на нее смотрю, плачу… Там люди по улочке идут, Москва, понимаешь, Покровские ворота, и все такое… дождь, небо серое…
Бова опять махнул рукой.
— Нужно нечто такое… такое, чтобы у зрителя от изумления жопа поменялась местами с головой! И вообще, Сереженька, жить стало скучно! Ах, как скучно!
Я понимал, что он меня увлекает в дебри пустых рассуждений. Он со всеми хотел иметь добрые отношения. Даже с такими пешками, как я.
— Сереженька, — задушевно сказал он, — я потерял интерес к жизни. Это ужасно! Если меня что и интересует, то это…
— …бабы… — продолжил я за него.
— Если бы! Нет, нет и еще раз нет… Если меня что и задевает, трогает, то это вопросы жизни и смерти…
— Да поможет тебе Бог… А ты поможешь мне?
— Посмотрим, посмотрим… — заюлил он.
— Говори прямо!
