О нем хорошо сказал когда-то Шварц, который ненавидел всех, у кого был талант. Он назвал Седого Рафаэлем двадцатого века, подчеркнув, что с великим итальянцем того роднит не умение наносить краски на холст, а схожие размеры детородного органа, который, как гласит средневековая легенда, у Рафаэля был столь велик, что художник был вынужден привязывать его к колену, дабы тот не мешал ему при ходьбе.
Легенду, разумеется, Шварц выдумал…
Когда-то Седой, которого на самом деле звали Иваном Петровичем Шляпенжохой, написал картину, которая напугала даже не знающего страха Иеронимуса. И напугала бы еще многих (включая Малевича, Кандинского и Шагала, будь те живы), если бы не была сожжена по приказу начальника первого отдела товарища Семибабы Прохора Карповича вскоре после демонстрации в Малом зале Академии. Неустрашимый Шляпенжоха тщательно выписал детали Великого Пришествия Антихриста, назвав свое произведение "Конец света номер один".
Когда преступный живописец сдернул с полотна шелковое покрывало, немногочисленные зрители, собравшиеся в тот тихий осенний вечер в Малом зале у картины Седого, не сговариваясь, сделали шаг назад. Их до полусмерти напугала фигура Антихриста. Безумные глаза главного противника Христа пламенели инфернальным огнем, готовые насквозь прожечь возможных смельчаков, буде у тех явится отчаянная мысль подойти к картине ближе, чем на два метра.
Антихрист был вылитый Владимир Ильич Ленин. Только без знаменитого галстука в горошек. Впрочем, на страшном персонаже, изрытом трупной гнилью, не было и знаменитой жилетки, делавшей его при жизни похожим на местечкового закройщика. На нем вообще ничего не было. Кроме кепки, залихватски заломленной назад.
От тюрьмы Седого спас сумасшедший дом, в который его лично отвез и с величайшим облегчением всадил начальник первого отдела, сам едва не помешавшийся от нежданно свалившихся на него переживаний. Прохор Карпович Семибаба был верным ленинцем, во имя высоких коммунистических идеалов в разные годы отравившим жизнь не одному "вшивому интеллигенту".
С удовольствием помещая вольнодумного Шляпенжоху в приют убогих, начальник первого отдела якобы сказал врачам: "Следите, чтобы эта контрреволюционная сволочь не разжилась красками и кистью. Не дай бог, эта гнида еще напишет "Конец света номер два", и тогда нам действительно всем придет конец".
Встретили меня почти по-гоголевски. Голоса тонули в гуле, из которого выныривали отдельные фразы:
— Гении приветствуют тебя, о, гений!
— Экипаж посла Берега Слоновой Кости — к подъезду!
— Карету посла Бурунди — к подъезду!
— Лошадь Пржевальского — к подъезду!
— Здравия желаем, ваше благородие!
— Сто лет и куль червонцев!
— Сто лет одиночества! — проскрипел Сема. И, приторно улыбаясь, добавил: — Что б ты сдох, подлец проклятый!
От портвейна я деликатно отказался, а вот водочки, сказал, с удовольствием выпью.
Кто не знает этих русских пьяных посиделок! Все давно тысячу раз обговорено, но собутыльники в тысячу первый рассказывают друг другу осточертевшие всем истории, и все с умными рожами слушают, делая вид, что слышат впервые. Кивают чугунными головами, задумчиво выпятив нижнюю губу. Устремляют осоловелые немигающие взоры — мигать нельзя: заснешь! — в пыльный угол, где им черт знает что мерещится, и горлом издают всевозможные звуки, хрипы и неразборчивые восклицания, понятные только таким же Цицеронам, как они сами. И все это с необыкновенно важным видом.
Будто не глупости говорят, а изрекают великие истины. Словом, сенаторы, да и только! Этакая современная алкоголическая разновидность древнеримского форума.
Такие посиделки состоят из нескольких фаз. Или стадий. Я дал описание одной из последних. Прибыл же я к одной из начальных, может, третьей, если судить по царящему за столом оживлению и сравнительно трезвым голосам.
Я пристально посмотрел на Шварца. Хорошо бы прямо сейчас отвесить ему оплеуху!
Сема, видно, почувствовал в моем взгляде угрозу, потому что нервно заерзал и сразу как-то уменьшился в размерах, став похожим на съежившегося морского конька. Я знал, что ему сейчас скажу. Перед тем, как заехать в морду. Я готовил красивую фразу. Я знал, что ему не отвертеться, и уже открыл рот, чтобы сказать, что таким, как Шварц, не место за столом, где сидят приличные люди, что его место рядом с парашей…
— Сереженька! — выкрикнул вдруг Сема и заплакал. Вернее, сделал вид, что заплакал. Глаза его, я видел, были сухи. Шварц плотно прижался ко мне слабым стариковским плечом.
Иеронимус и Седой навострили уши.
— Прости меня и выслушай! — заговорил Сёма громким шепотом. — Я глубоко несчастен. Я влюбился! Да, да! Не удивляйся! Но я старик, а она… удивительная, нежная девушка. Ей нет еще и…
— Пятнадцати?.. — насмешливо перебил Иеронимус. — Смотри, не попорти девчонку…
— Когда его это останавливало… — пробурчал Шляпенжоха.
Шварц скосил на них злобный взгляд, но сдержался:
— Ей нет еще и тридцати… — и все же не вытерпел и завопил: — Что вы понимаете в этом, ублюдки! Только ты, Серж, сможешь меня понять… Один ты у меня друг остался! Серж, она божественна! Она, она…
