О внетелесной жизни души можно только догадываться и верить в нее, либо не верить. Совсем отрицая эту возможность, мы отрицаем и душу. Если души нет, а есть только смертный мозг, работа которого называется психикой (от греческого психэ – «душа»), то в чем отличие психотерапевта от автомеханика? И какой смысл ремонтировать эту машинку, которой все равно скоро на слом, на свалку?
Если я не допускаю и мысли о возможности инобытной жизни души после исчезновения тела, то мне нечем и незачем помогать людям, которые потеряли близких или сами страшатся смерти. Нечем помочь и себе самому.
И – очень важный вопрос науке – куда девать факты, свидетельствующие, что хотя мозг – вместитель и инструмент, исполнитель душевной деятельности, сиречь психики, но душевная жизнь возможна и вне мозга? Так музыка живет и в звучании, во время исполнения, и вне звучания: в партитуре, в мысли, в душе, в тишине…
Факты душевной жизни вне тела и мозга у меня есть. Личные факты – события жизни собственной. Главное среди них – встреча с Вангой, через которую произошла встреча с моей мамой, к тому времени уже ушедшей. (
Есть связь ушедших и живущих, все продолжается. Когда знаешь это, неизбежность смерти легко принять как продолжение Жизни-в-Целом.
Когда осознаешь путь из вечности в вечность как жизненную сверхзадачу – основной ценностью становится радость знания, восторг духа. А ценность здоровья и прочих благ делается относительной: да, хорошо – но как самоцель абсурдно.
Прощание и прощение, принятие перехода – вот чему учится душа в этой жизни, сколько бы она ни длилась.
Сейчас это райское место омрачено тенью войны. А тогда, когда я впервые сюда приехал и начал свою первую книгу, вперемешку со стихотворным бредом и любовными письмами, здесь еще обитала неспугнутая тишина.
Огромная сосновая роща на берегу теплого моря. Кипарисовая аллея, ведущая к средневековому храму дивной архитектуры, – как тема органной фуги на нотной линейке.
А дальше, совсем близко, заснеженные вершины и небо. А дальше Бог.
Пицундская длинноиглая сосна сохранилась с третичного периода жизни нашей планеты. Реликт эволюции, сообщающий нам о том, что жизнь на земле во времена оны была гораздо могущественнее, чем теперь.
Словно армия многоруких витязей-исполинов, вышедших из глубин морских, шествуют из вечности в вечность громадные Длинноиглы. У каждого свой особенный облик, своя поза и жестикуляция, своя речь к сородичам.
Я бродил там в самозабвенном благоговении, вдыхая смолистый целебный воздух, и вскоре приметил среди деревьев два Дерева-великана.
Это были уже не сосны и даже не сверхсосны, а люди в древесном обличии, сосночеловеки.
Одного я назвал Вождем. Мощный кряжистый гигант в цвете сил необъятной раскидистой кроной воздымался среди своих собратьев, головой выше всех, победительный, царственный. Мужской геркулесовой силой веяло от него, неизбывной, спокойной и плодоносной; под ним и вокруг все сочилось, цвело, плодилось и размножалось: росли травы необычайной свежести, разнообразились густые кустарники и лианы, множество цветов, диких ягод, пробковики, лимонники. Тут же и гарем стройно-изгибистых красавиц сосен с порослью детишек-соснят. Ясно было: он – действующий властелин своего соснового народа, повелитель и оплодотворитель.
А другого сосночеловека и называть не пришлось – он уже имел общепризнанное наименование: Патриарх. Его в этой местности знали все. Самое древнее среди всех здешних деревьев – предок, родоначальник всего этого длинноиглого руковетвистого воинства.
