И в этот миг она была настолько одинока, словно прозрачный купол накрыл Башню и отделил Елену и верхнюю площадку с опрокинутыми сиденьями, пурпурным покрывалом, брошенными подушками, от всей долины, от мира, от времени.
Елена стояла лицом к лицу со Вселенной и они вглядывались друг в друга.
— Неужели это я? — думала царица. — Неужели из-за меня — вся эта суета, гул, гром, отдалённый ропот войска? И тут, в долине, решается моя судьба?
И тут душа как бы выступила из неё. Она взглянула со стороны на себя, на каменный пол с опрокинутыми сиденьями и подушками, но всё это казалось каким-то ненужным, и даже на свою красоту она смотрела чуждо и равнодушно.
Вдруг она почувствовала движение — снизу кто-то рвался в невидимый купол — и ворвался: это её служанки и женщины Трои взошли на Башню. Нехотя Елена стала приходить в себя и, наконец, против воли — вернулась; прозрачная стена исчезла, Вселенная отвела звёздный поблескивающий взгляд, вновь возвратилось время, звук и пространство, и домашний запах Трои, и солнечный жар, и ощущение своего тела.
О чём-то её спрашивали, но царица не слушала и не отвечала. Она смотрела на поле боя с таким напряжённым вниманием, что все невольно обратились туда. Говор умолк.
Своими зоркими, словно у орлицы, очами, Елена видела, как меж двух отсвечивающих бронзой громад войска, едет царская колесница, лёгкая, блещущая золотом, крепкая, точно лук.
Вместе с Приамом стоял Антенор. И пока они ехали, войска безмолвно провожали их взглядами от Скейских ворот.
Колесницы остановились.
Приам со спутником сошли на землю.
Елена видела, как Агамемнон и Одиссей выступили навстречу к ним.
Приам указал на колесницу, ахейские вожди глянули в неё и о чём-то заговорили с троянцами. Елена догадалась, что в колеснице — жертвенные животные и священная утварь для жертвоприношения. Тут с обеих сторон подошли люди: цари, вожди, вестники — все сбились вместе, и сложно стало разглядеть что-нибудь, лишь изредка Елена выхватывала и понимала часть происходящего.
Сверкала большая чаша, кубки. Это, видимо, смешивали вино, возливали воду на руки вождям. В руках Агамемнона плеснул золотой огонь — его меч; царь наклонился, отрезая пряди руна у чёрной и белой овец; его опять загородили — очевидно, частицы прядей раздавались участникам церемонии.
Агамемнон поднял руки, возвышаясь среди спутников, словно скала. О чём он молится? И кому? Наверное — всемогущему Зевсу, зовёт его в свидетели клятв и грозит карой нарушителю договора…
Опять царь вынул меч из ножен: все невольно отпрянули. Двумя точными движениями — сначала одному, потом другому — Агамемнон перерезал глотки овцам, животные бились на земле в смертных судорогах.
Стали кубками черпать вино из чаши, возливать на землю в жертву богам.
Войска смотрели на всё это в глубоком молчании. Приам что-то говорил — и своим, и чужим. И все тревожно слушали его призыв.
Заколотых животных положили в колесницу. Приам и Антенор взошли на неё. Щёлкнул бич, и кони устремились обратно, в сторону Кремля.
Воины следили за ними, пока старцы не доехали до тяжких илионских ворот.
А потом Гектор и Одиссей перебросились парой слов (удивительно смотрелись они — связанные спокойной беседой!). Стали измерять площадку шагами: открылось небольшое поле; посреди него стояли Гектор Приамид и Одиссей. Гектор протянул свой хвостатый шлем, Одиссей что-то положил туда, и троянец начал встряхивать тяжёлую бронзу.
Зачем он это делает? Ах да, ведь верно — это жребии в шлеме! Наверное, будет бой на копьях, надо же решить, кто мечет первым.
Гектор продолжал, отворачиваясь, подбрасывать жребии в шлеме, пока один из них не выпал. Но кто же будет бросать первым? Этого Елена не знала.
Женщины, стоящие рядом с царицей, вдруг встрепенулись, закудахтали и побежали с площадки. Елена даже не поняла, что произошло, а это они испугались попасться на глаза старым вождям. Приам со свитой поднялся на Башню.
— Ну, что там? — спросил он, подходя к царице. Голос его трепетал от волнения и быстрой ходьбы. На белой одежде видны были капли свежей жертвенной крови.
— Пока только бросили жребий.
— Ага! — воскликнул царь и подошёл к ней, стал рядом — не захотел садиться — слишком велико было напряжение.
— Вот, выходят! — сказал Антенор непривычно звонким, чуть хриплым от волнения голосом.
И в самом деле: там, на свободной площадке с противоположных её краёв, каждый — от своего войска — шли навстречу Менелай и Парис.
Гектор и Одиссей приблизились сначала к одному, потом к другому, что-то сказал им — и разошлись.
Бойцы остались вдвоём, один против другого. Чёрные глаза Асии и синие очи Европы взирали на них так, будто в этот миг решалась судьба ойкумены.
Непривычно было видеть Александра в тяжёлой бронзе: обычно Парис бился среди легковооружённых воинов. В холщовом панцире, с накинутой на плечи барсовой шкурой, со страшным луком, он метался в первых рядах войска, поражая врагов издали.
