– Потому что это совершенно небывалое великодушие и милость со стороны русского начальника, – ответил черкес.
– Скажите князю Джанботу Атажукину, – продолжал Вельяминов, что лучше иметь дело с храбрым и честным врагом, чем с трусливым и бесчестным, и потому я вас, как храбрых и честных черкесов, возвращаю обратно к. нему. Прощайте и не забудьте передать князю все, что вы слышали от меня.
Как Атажукин, так равно все закубанские племена, были сильно изумлены мнимым великодушием красного генерала44.
Спустя год после освобождения этих черкесов, Вельяминов с отрядом своим пошел к белореченским черкесам и после жарких дел остановился лагерем около реки и послал к кн. Атажукину просить его приехать к нему на свидание, присовокупив:
– Я уверен, что князь уважит мою просьбу и приедет ко мне с полной уверенностью, что я не менее его уважаю свою честь и что после короткого свидания нашего он благополучно возвратится к себе домой.
Князь, получивши приглашение Вельяминова, в тот же день приехал к нему с десятью всадниками в полном вооружении и представился ему.
Князь и первостепенный уздень Кульшуку Анзоров были приглашены в ставку Вельяминова и, после длинных его советов и справедливых жалоб Атажукина, разговор их кончился тем, что князь дал слово принести покорность и, согласно желанию Вельяминова, водвориться на верховья Кубани, на Теберде. А генерал Вельяминов дал ему слово, что земля эта в количестве десяти тысяч десятин, кроме того, что Атажукин имеет в Большой Кабарде, будет утверждена за ним планом и актом45.
Таким образом, они взаимно друг другу понравились и, расставаясь, Вельяминов, по черкесскому обычаю, пожелал получить от князя в знак памяти его кинжал. Князь принявши его слова за шутку сказал:
– Я теперь весь вам принадлежу.
Когда его уверили, что генерал не шутит и действительно желает получить кинжал, то живо развязал пояс и положил кинжал на стол.
Вельяминов позвал адъютанта своего, который явился с бриллиантовым перстнем и ста червонцами, и в знак дружбы предложил их Атажукину. Князь, сильно покрасневши, принял перстень и тут же подарил его Анзорову, а от червонцев отказался.
Эпизод этот я давно слышал, но в 1842 г. я был на Кубанской линии у кн. Мамат Гирея Лоова, и мы по приглашению кн. Джанбота Атажукина поехали к нему в Теберду, где прогостили трое суток, и все написанное есть рассказ старика Кульшука Анзорова в присутствии Атажукина, к которому нельзя было не питать глубокого уважения.
Генерал Султан Азамат Гирей. – Было бы гораздо человечнее. – Все сказанное пусть остается.
Кн. Атажукин поехал с нами до Дахтамышевского аула к генералу Султану Азамат Гирею, пользовавшемуся у всех горцев большой популярностью.
Считаю не лишним передать то, что я слышал от него при завязавшемся между нами разговоре.
– Когда я бываю, говорил Султан, у высшего начальства, то чувствую, что я хан и генерал-лейтенант, когда же я здесь в своем доме, то теряюсь в догадках: кто я? Эти подлые пристава и станичные начальники кричат на меня, как и на всякого ногайца. На справедливую же жалобу мою начальство молчит. Право, я завидую последнему горцу, живущему не под гнетом этих негодяев… Было бы гораздо человечнее и полезнее, если бы правительство, сознавая свое могущество и долг великой державы, с приходом своим на Кавказ, не прибегая к разным неуместным и недостойным ухищрениям, прямо, согласно своим прокламациям и словесным обещаниям, занялось бы на плодородной почве его посевом семян цивилизации на общее благо. Тогда, руководимое Богом, оно непременно и скоро успело бы развить и укрепить к России чистосердечную любовь честных и способных кавказских народов, имея за них порукою их чувство благодарности и выгоды жизни.
Для достижения этой благородной и великодушной цели была бы даже слишком достаточна тысячная часть тех жертв и расходов, которые оно в течение более одного века употребило на Кавказе лишь только для посева зла и пролития в ущельях и долинах, без всякого сострадания, невинной русской и туземной крови.
А для оправдания себя перед правосудием клевещет на мусульманскую религию, будто бы она враг всякой цивилизации, тогда как мусульманская религия считает науки и искусства источником всех благ этого и будущего мира и предписывает искать их, как свое счастье. На этом основании все бывшие Халифы и повелители с неутомимою деятельностью стремились к благу человечества, сильно покровительствовали умственному и нравственному образованию, развивали в народе духовную и материальную силу. Правосудие существовало для всех одинаково.
Когда же, к несчастью, власть их доставалась человеку, заменявшему их деятельность праздностью, их строгую жизнь – наслаждениями, тогда, как везде, все отрасли управления народным богатством делались добычею страстей. Вследствие чего исчезала духовная и материальная сила, без коих государство, как и человеческое тело без души, существовать не может.
Следовательно, дело не в фанатизме, а в умении и способности понимать и различать вещи.
