Делать фильм в Африке многим казалось слишком рискованным. Однако я, одержимая желанием сделать фильм, ни о чем плохом даже и не помышляла. Мне удалось забронировать три билета на итальянский паром «Диана», курсировавший по маршруту Неаполь — Момбаса, чтобы с двумя помощниками, уже по прибытии, подготовить все необходимое для запуска картины. В Мюнхене меня навестил доктор фон Надь, раньше нас уезжавший в Африку. Я вручила ему список с сотней вопросов, на которые он пообещал ответить.
Вскоре от него пришло первое сообщение. «Африка, — писал зоолог, — просто создана для фотографирования. Сейчас здесь не так опасно, как прежде. Жара и прочие трудности вполне переносимы. Дикая природа, подобной которой нет нигде в мире, дает неисчерпаемое количество сюжетов для фильма».
Эти строчки еще больше меня подстегнули. Я ответила: «Завидую, что Вы уже там, в Африке, а я все никак не найду финансовой поддержки… Из-за нехватки времени оборудование для сафари мы вынуждены будем собирать в Найроби. Сообщите, сколько стоит сафари для шести или восьми человек, включая страховку и лицензию на четыре месяца?»
Я была так уверена в удаче фильма, что с удвоенной энергией с утра до вечера вела переговоры, писала письма, но в ответ чаще всего получала отказы. В конце концов мой пыл стал угасать.
День, когда по расписанию паром должен был покинуть Неаполь, приближался. Пришлось аннулировать бронь на «Диане» — мы так и не смогли выплатить стоимость билетов. Я уже хотела совсем отказаться от своей идеи, но в самый последний момент пришло уведомление от «Глории-фильм», и во мне вновь затеплился огонек надежды. Однако вскоре возникла проблема: «Глория» потребовала, чтобы все роли, включая арабских работорговцев и африканских негров, исполнялись немецкими актерами. У меня перехватило дыхание. Сначала я подумала, что это шутка. Но нет — господа из «Глории» настаивали на своем. Казалось, что одна госпожа Кубачевски была готова на уступки.
В многочасовых дискуссиях я страстно защищалась: напомнила им о «Голубом свете», в котором более двадцати лет назад большинство ролей исполняли непрофессионалы. А теперь белые актеры должны быть выкрашены в черный цвет — это просто издевательство.
После целого дня жесткой борьбы казалось, что успех близок. Госпожа Кубачевски и Вальди Траут поддержали мои аргументы. Чтобы не перегружать и без того трудные переговоры, я заявила о готовности отказаться от роли, которую с удовольствием сыграла бы: женщина-ученый разыскивает в Африке своего пропавшего без вести мужа, при этом невольно оказывается замешанной в торговлю рабами. Мы были едины в том, чтобы роль играли Винни Маркус[441] или Рут Лойверик[442], тогдашние звезды первой величины.
«Черный груз» казался спасенным, особенно когда Отто Хассе[443], выдающийся актер, согласился на роль главного героя.
В самый последний момент, непосредственно перед заключением договора, все опять рухнуло. Господин Адам, директор проката, принимающий решения, сказал: «Нет».
Прошли дни, пока наконец наступило успокоение. Стремление скорее посетить Африку было настолько жгучим, что подавляло все иные желания. И я решила поехать одна, через Охотничье общество «Лоуренс-Браун-сафари» в Найроби, известное своим участием в подготовке опасных сцен с дикими животными при съемках голливудских фильмов «Снега Килиманджаро»[444] и «Копи царя Соломона»[445]. Кое-что продала: «Голову коня» Болльшвайлера — несмотря на то, что картина эта мне самой очень нравилась; старинный крестьянский сундук; часы с корпусом из мейссенского фарфора; что-то из мебели — ранее арестованной, но возвращенной австрийцами.
К счастью, мать, удивительная женщина, не стала противиться столь авантюрной поездке. В холодном, сыром и ветреном апреле 1956 года в аэропорту Рима я простилась с нею и своими друзьями.
Пошел снег. Очень хотелось скорее оказаться внутри самолета, но объявили о задержке рейса. И меня вдруг осенило написать небольшое письмо с распоряжениями, хотя раньше я никогда так не делала. Почему? Сама не знаю.
В течение полета вся моя прежняя жизнь пронеслась перед глазами словно фильм. Переполненная чувствами, я не могла заснуть. Ночь казалась бесконечной.
Вдруг сидевший рядом пожилой мужчина спросил меня:
— Извините, вы Лени Рифеншталь?
Испугавшись, что меня узнали, я недовольно посмотрела на незнакомца. Тот, не дожидаясь ответа, продолжил:
— Это определенно вы. Конечно, вы.
Я расстерялась, не зная, как себя вести.
— Мое имя Хирш, живу в Тель-Авиве. — Мужчина как бы успокаивал меня. — Не все евреи осуждают немцев. Знаю, что вы очевидец многих важных событий, и потому не хочется упускать случая поговорить с человеком, лично знавшим Гитлера.
Сердце мое сжалось, и, всхлипывая, я едва пролепетала в ответ:
— Простите, пожалуйста, об этом не могу говорить.
Собеседник не стал настаивать. Но, перед тем как сойти в Каире, оставил мне визитную карточку и дружески попрощался. Было ясно: господин Хирш — исключение, большинство евреев так и не смогло простить нам преступлений прошлого.
