Батюшка достал из кармана бумажник и молча раскрыл его, продемонстрировав толстенную пачку банковских билетов. Не могу сказать, какая сила заставила всех этих людей броситься к столу; батюшка просто исчез за спинами поставщиков, хищно тянувшихся к вожделенной добыче, чтобы получше ее рассмотреть. Однако двое, незаметно для других обменявшись кивками, отделились от круга и подошли вплотную к двери, за которой я находилась.
– Но где, черт бы его побрал, он откопал эти деньги? – сказал один, в котором я узнала торговца, поставлявшего мебель для нашего особняка.
– Непонятно… Ведь ему уже нечего продать или заложить.
– Даже право голоса в палате пэров.
– Хм… А дочку?
– Пожалуй, он вполне на это способен.
– Возможно, король еще раз решил оплатить его долги: маркиз в большом фаворе у Карла Десятого.
– Черт, а ведь это мысль! Сколько он там показал?
– Двенадцать или пятнадцать пачек по десять тысяч.
– То есть, грубо говоря, пятьдесят тысяч экю; но это не составит и четверти его долгов.
– Если он предлагает четверть, то выложит и половину, а если отдаст половину, то достанет рано или поздно и всю сумму целиком, никуда не денется! Вы как хотите, а я не дам ему расписку!
– Ну, смотрите…
– Нет, нет, мы лучше посмотрим на остальных. Ручаюсь, он заплатит сполна тем, кто проявит выдержку.
– Давайте послушаем; он, кажется, собирается что-то предложить.
Действительно, де Воклуа заговорил, как бы отвечая на чей-то вопрос:
– Что я предлагаю, господа? Двадцать пять процентов.
Собеседники, что стояли рядом со мной, заговорщически подмигнули друг другу.
– Двадцать пять процентов! – заорал один толстяк. – Вы должны мне за все четыре колеса вашей берлины, а не за одно! Вы слишком долго брызгали на меня грязью, проезжая мимо, чтобы я согласился теперь на такое! Могу уступить пять процентов, то есть всю свою прибыль от этой сделки, – согласен, так и быть, что я, дурак, работать задаром, – но ни одним процентом больше!
Закончив пламенную речь, каретных дел мастер подсел к мебельщику:
– Ну-с, что вы обо всем этом думаете?
– Лично я, – ответил тот, – думаю, что двадцать пять процентов лучше, чем ничего, если, конечно, мы еще их получим. Он отсчитает нам сейчас десять, а остальное пообещает отдать в течение двух-трех лет.
– Вы так полагаете? – призадумался каретник.
– Уверен! У де Воклуа миллион двести тысяч долгов; он показал вам шестьдесят или восемьдесят тысяч франков, и вы уже считаете, что оказались в стране сказочного Эльдорадо! Что до меня, а лично мне он должен полсотни тысяч, то если он положит на стол десять тысяч моих кровных, я заберу их не раздумывая!
– Вот мерзость! – скривился каретник. – Значит, таково ваше мнение…
– Совершенно верно. Это еще одна отсрочка, вот увидите. Эх, если бы не проклятые пэрские привилегии, мы бы сгноили его в Сент-Пелажи! А так он волен издеваться над нами, как того пожелает его левая нога. В общем, вы как хотите, а я возьму любую сумму.
– Слушайте, он еще что-то хочет сказать.
Находившиеся рядом со мной замолчали, и я смогла расслышать слова отца:
– Я собрал вас всех вместе еще и для того, чтобы у вас не оставалось ни малейших сомнений в моих намерениях. Я предлагаю вам сейчас двадцать пять процентов, но со всей ответственностью заявляю также, что, если среди вас найдется хоть один упрямец, я не дам ничего и никому!
Здесь мне показалось, что в гостиной разразился ураган.
– Ничего и никому! – повысил голос отец. – Я пошел на огромные жертвы не для того, чтобы не знать покоя всю оставшуюся жизнь и бегать от толпы взбесившихся заимодавцев. Так что смотрите и решайте. Даю вам полчаса на раздумья.
– Грабеж среди бела дня! Бессовестная обираловка! Разве можно так себя вести с порядочными людьми?
– Господа негоцианты, – нервно ухмыльнулся отец, – если бы вы оказались на грани краха, то совсем не так вели бы себя со своими кредиторами, уверен; дали бы им от силы десяток процентов и считали бы их счастливцами.
Буря таки разразилась; тысяча криков и оскорблений, одно ожесточеннее другого посыпались со всех сторон. Отец, решив, видимо, что лучше будет на какое-то время исчезнуть, подошел к двери, за которой притаилась я, но его остановил мебельщик. Тихим голосом, который заглушался к тому же всеобщим гвалтом, он вкрадчиво проговорил:
– Соглашайтесь на сорок, и я все улажу.
– Двадцать пять, я сказал.
– Тогда у вас ничего не выйдет – гарантирую.
– Но и вы не получите ни франка.
– У вас роскошная меблировка… Как бы вам не пришлось ее продавать…
– И вы думаете выручить за нее те сто пятьдесят тысяч, за которые всучили ее мне?
Мебельщик недовольно отмахнулся:
– Ах, я ведь совсем не то хотел сказать. Ну же, поднатужьтесь, давайте тридцать пять – и по рукам.
Поколебавшись, отец прошептал:
– Тридцать.
– Нет, тридцать пять.
– Тридцать. Я и так голым останусь.
– Слово чести?
– Сударь!
– Ну хорошо, хорошо, пусть будет тридцать, и можете на меня положиться.
Батюшка вышел из гостиной, увидел меня и сердито спросил:
– Что вы здесь делаете?
Я опустила глаза.
– Вы все слышали?
