Я уже говорила, какой я слабый человек, и говорила также, что собиралась тем не менее хотя бы для виду возразить отцу. Его слова были лучшим доводом, чтобы уйти от какого-либо сопротивления, и я с радостью приняла его, смутно понимая, что хотя мною жертвовали, жертвовали не спросив – что особенно невыносимо, теперь можно истолковать эту жертву по-другому. Я сказала себе, что должна выйти замуж ради спасения чести батюшки, и, найдя причину, чтобы только не противиться отцовской воли, почувствовала себя счастливой и безропотно покорилась судьбе, посчитав свою слабость и трусость за героический поступок. Эдуард, вам я говорю всю правду о себе: первым моим чувством тогда было радостное облегчение оттого, что я уступаю с чистой совестью.
– Батюшка, – ответила я ему, – ваша воля для меня закон, и я рада, что, повинуясь ей, я возвращаю вам хоть частичку того, что вы сделали для меня.
– Какая ты у меня молодец, Луиза! – слегка взволнованно проговорил отец. – Что ж, сейчас вернется твой женишок, будь с ним, пожалуйста, повежливее; человек он весьма и весьма утонченный…
– Я признательна ему, батюшка, уже за то, что он сделал для вас.
Отец только горько вздохнул; в ту же минуту появились господин Карен с сыном.
– Отлично, дорогой, отлично! – еще с порога прокричал Карен-старший. – Я и то не сумел бы так ловко все обтяпать! Они утерлись двадцатью пятью процентами – не ожидал!
– Тридцатью, вы хотели сказать, – возразил отец.
– Да нет же, они взяли по двадцать пять; по меньшей мере, так мне сказал каретник. Он даже показал мне, сколько он получил!
– Я отдал тридцать, говорю я вам; вот как все произошло, и дочка моя тому свидетель.
И отец подробно пересказал им всю сцену с мебельщиком.
– Обычное дело, – подытожил Карен-старший. – Этот безупречно честный человек прикарманил всего-навсего пять процентов от общей суммы, то есть тридцать одну тысячу франков; плюс пятьдесят процентов своей собственной доли, итого – пятьдесят семь тысяч. Что ж, неплохо он хапнул по счету в пятьдесят две тысячи…
– Вор! Мошенник! – закричал отец.
– А что, разве нельзя наступить ему на хвост? – удивился Гийом.
– Я займусь этим, – крякнул господин Карен, – но позднее.
Позднее я узнала, что мебельщик был доверенным лицом господина Карена, который таким образом возместил часть выданной моему отцу ссуды.
– А сейчас мы поторопимся с другим делом; я обращался только что в Министерство юстиции, чтобы окончательно уладить все с королевским указом, но они не могут ничего сделать до свадьбы. Итак, Гийом, всего через две недели ты будешь законным наследником пэрства графа де Воклуа!
Эти слова словно молнией в темном небе высветили для меня смысл происшедшей у короля сцены. Теперь стало ясно, что лично я не значу ровным счетом ничего. Покупалось пэрство моего отца, а я – только необходимый довесок к сделке. Столь внезапное и простое объяснение заставило меня вскрикнуть от изумления.
– Что, она ничего не знает? – насупился господин Карен.
– Я как раз собирался ей все рассказать… – недовольно выдавил из себя отец.
– Бог мой! – вдруг не на шутку встревожился господин Карен и обернулся ко мне: – Но вы-то согласны, я надеюсь? Похоже, я имел глупость отдать денежки на веру!
Батюшка раздраженно вскинулся, но господин Карен не дал ему произнести и слова:
– Только не надо вилять, господин Воклуа! Ведь это чистой воды мошенничество! За что я отдал четверть миллиона своих кровных? Объясните!
Мне было стыдно за униженную покорность моего отца, но здесь он предстал передо мной в еще более грустном свете, ибо попытался воспользоваться отсутствием моего согласия, в чем упрекал его господин Карен, и высокомерно ответил:
– Слушайте, сударь, если моя дочь скажет «нет», не потащу же я ее в церковь силком!
– Что-что? Что все это значит? – От благородного гнева Карен-старший аж поперхнулся.
– Это значит, – хладнокровно и сухо произнес Гийом, – что маркиз де Воклуа бессовестно нас надул.
– Сударь! – угрожающе закричал отец.
Я бросилась между ними и сказала Гийому:
– Успокойтесь, сударь, не пропадут ваши деньги.
– В добрый час, – вздохнул отец, – вы честная девушка, а это стоит больше, чем ум.
Гийом приблизился ко мне и с изысканностью, такой точной и в жестах, и в словах, поклонился:
– Какое счастье я мог потерять!
