Судя о настойчивости других по собственной малодушной натуре, я сочла, что мой супруг отказался от своей страшной цели, и боялась только, что он опять возьмется за прежнее; тем временем обсуждение закона в верхней палате возобновилось. Я уже обрела какую-то надежду на лучшее и отбрасывала мысли о новых опасностях, ибо они навалились бы на мои плечи слишком уж тяжким грузом. Пришел день, который, можно сказать, погасил все мои тревоги; мы долго беседовали всей семьей, забыв о политике, говорили о счастье, ожидающем нас в ближайшем будущем, планировали путешествия; единственно, что нас заботило, так это как бы с большим удовольствием насладиться собственными деньгами, невзирая ни на какие революции. Вечером, вернувшись к себе с легким сердцем, я заснула – слишком долго перед этим я как следует не спала. И вдруг меня разбудил ужасный грохот. Я вскочила; в спальню отца ворвались Гийом и несколько слуг, выломавших дверь.
– Что случилось? – вскрикнула я, бросаясь к постели отца.
– Как?! – заорал Гийом. – Вот уже полчаса, как господин Воклуа отчаянно звонит, а вы, находясь рядом с ним, спрашиваете, что случилось! Мы добрых десять минут колотили в дверь, и бесполезно, вы нам не открыли!
– Я? Но я спала…
– Но мы видим вас на ногах.
После этих слов мне показалось, что я вижу цельную картину уже совершенного преступления, в котором собираются к тому же обвинить именно меня, и со страхом взглянула на батюшку. А он сидел на постели и смеялся:
– Да вы что, с ума все посходили? Я звонил только потому, что не хотел будить мое бедное дитя; когда никто не пришел, стал звонить сильнее, и должен сказать вам, что ваше рвение просто удивляет – я уже сам собирался встать и открыть; зачем же дверь-то высаживать?
– Но что вам понадобилось, папенька?
– Хотел попросить целебного отвара на сон грядущий; у того, что стоит на столике, столь тошнотворный аромат, что я даже и пробовать его не стал.
Я взяла его чашку, но Гийом торопливо выхватил ее у меня и выплеснул содержимое в камин.
– Вот как вы заботитесь о родном отце, – прошипел он, – дверь вовремя открыть и то лень!
Могу поклясться еще и еще: перекошенное лицо мужа, поспешность, с которой он уничтожил не понравившееся больному питье, – все, все говорило о попытке покушения на жизнь отца; причем особенно меня пугало то странное обстоятельство, что, если бы оно удалось, виноватой оказалась бы я!
Отец принял из рук Гийома чашку с лекарством, пока я приходила в себя: мысль о чудом прошедшей мимо опасности для нас обоих совершенно меня уничтожила.
– Ложная тревога, мои дорогие, – улыбнулся батюшка. – Расходитесь, похоже, мне нужно поваляться, поспать…
Все вышли, оставив меня наедине с отцом.
– Ну-с, а ты что не ложишься? – спросил он.
– О Господи, Господи, спаси меня и помилуй! – разрыдалась я.
– Что с тобой, Луиза? Что случилось? Почему ты не отвечаешь? Ну что такое, в конце концов?
– О батюшка, не спрашивайте меня ни о чем, не надо. Но, пожалуйста, прошу вас, пожалейте меня, не ешьте и не пейте ничего, кроме как из моих рук!
– Луиза! Ты, глупышка, хоть понимаешь, что говоришь?
– Послушайте меня, папенька… Помните тот ужасный вечер, когда Гийом вынудил вас отослать ту проклятую присягу?
– Н-да.
– Так вот что я услышала из его собственных уст, когда он от вас вышел…
И я повторила ему слово в слово разговор Гийома с Кареном-старшим. Рассказала, как меня пугали все те излишества, которые ему навязывали, объяснила, почему расположилась на бессменном посту рядом с ним, и, наконец, выложила все-все, что думаю.
Ожесточение отца нельзя выразить словами. Он говорил только об отмщении и просил меня ни в коем случае не проговориться Гийому:
– Он не смирится с неудачей, попытается еще раз, и тогда все улики будут у меня в руках. Вот когда он у меня попляшет!
Я воспользовалась словом «ожесточение», чтобы четче обрисовать взбешенность отца, ибо и на самом деле он не выказал удивления или возмущения; его единственной мыслью было ответить злом на зло, пользуясь полученными сведениями. Я спасла отца, но лишь за тем, чтобы он в свою очередь зарядил капкан для мужа и погубил его. Что мне еще добавить? На следующее утро отец рассыпался перед Гийомом в самых глубочайших благодарностях и извинениях за причиненное ему накануне беспокойство. Меня отругали за запертую дверь, которая перед столь добрейшим зятем должна быть распахнута денно и нощно.
