– Да будет так, – вне себя от злости прошипел Гийом и, открыв окно, позвал курьера.
– Сударь! – окликнула я мужа. – Подождите.
Он обернулся; и так не крепкий здоровьем отец, ослабленный ко всему прочему спором, рухнул в кресло. Гийом закрыл окно и, казалось, внезапно успокоился.
– Еще два слова, – сказал он. – Наша беседа приняла слишком резкий оборот, и мы оба потеряли голову. Возьмите же себя в руки и выслушайте меня внимательно. Почему, господин де Воклуа, вы считаете, что раз я предлагаю вам принять присягу, то это будет изменой или предательством? Нет. Разве вам не известно, как и мне, что присяга на верность – узы условные, которые еще никого не обязывали?
– Кроме людей чести.
– Но есть люди чести, которые не брезгуют новой присягой ради того, чтобы не покидать совсем поля боя. Что станет с делом Бурбонов, если все его сторонники дезертируют? Не лучше ли остаться, чтобы здесь защищать его рубежи и постепенно, шаг за шагом, расшатывать устои ненавистного нового режима активным сопротивлением?
– Что значит сопротивление в лице одного человека, человека, о репутации которого можно сказать только одно-единственное доброе слово – что он не клятвопреступник!
– Сопротивление в лице человека, который станет надеждой и светочем целой партии. Послушайте, подпишите новую присягу, и я очищу вас от всех долгов, предоставлю в ваше полное распоряжение свой дом, который под вашим руководством вскоре превратится в центр союза истинных роялистов.
– Ваш дом? Быть у вас на побегушках? Лакеем ваших амбиций?
– Нет, я дам вам независимость, причем превыше всяких ваших желаний. Вы же любите роскошь, игру, траты – все будет за мой счет.
– Ха! Вы подкинете мне десяток тысчонок в год, как какому-нибудь приказчику?
– Не десять и не двадцать; сорок – устроит?
Отец покачал головой.
– Пятьдесят? Шестьдесят тысяч в год!
Отец покосился на меня и уставился в пол.
– Выйдите! – бросил мне Гийом.
Я повиновалась. Все – какого-либо насилия со стороны Гийома не предвидится. Я только что увидела, как перед искушением большими деньгами дрогнул тот остаток чести, который не сломился под угрозой нищеты и тюремного заключения, и я удалилась, чтобы избавить отца от свидетеля постыдной сделки. Я вышла, но вместо того, чтобы вернуться к себе, осталась в неосвещенной маленькой гостиной перед опочивальней отца. Там я присела в углу, совершенно уничтоженная всем увиденным и услышанным, не смея думать о будущем. Не прошло и нескольких минут, как Гийом вышел от отца и пересек гостиную, не заметив меня. В соседней прихожей его встретил господин Карен-старший, который, видимо, его поджидал:
– Готово?
– Да.
– Сколько?
– Сто тысяч.
– Сто тысяч в год! Ты с ума сошел! Мы разоримся!
– Да, если придется платить.
– У тебя есть в запасе другое решение?
– Закон об упразднении наследования будет принят не раньше чем через год, так что у нас еще есть время – он здорово потрепан жизнью!
– В его теле еще много сил.
Больше я не смогла ничего расслышать, так как они о чем-то зашептались. Наконец Гийом закруглил разговор:
– Как бы то ни было, нужно отправить курьера.
– Иди.
И они удалились.
Возможно, при любых других обстоятельствах я не придала бы этому разговору ровно никакого значения, но в свете последних событий он приобрел зловещий смысл. Здесь явно ставили на возможную смерть моего отца. Но что они будут делать, если отец не умрет достаточно скоро? Отталкивая идею о возможных преступных замыслах, я убеждала себя, что от испуга неверно истолковала слова господ Каренов. Тем не менее я пошла к отцу, чтобы все ему рассказать, но перед порогом его спальни застыла на месте – ведь мне предстояло обвинить собственного мужа в омерзительнейших планах, причем не имея других доказательств, кроме, скорее всего, неправильно понятых нескольких слов. Решив поразмыслить какое-то время, я повернула назад; инстинктивно я встала на сторону отца, видимо, потому, что выглядел он очень несчастным, но, конечно, я никогда не осмелилась бы вслух высказаться в его пользу.
