– Если вам есть о чем поговорить наедине, то вторая комната – к вашим услугам; надеюсь, что теперь уж вам никто не помешает.
Монахиня любезным поклоном поблагодарила Жака и первой вошла в соседнее помещение.
– Господи! Неисповедимы пути твои!
Луицци последовал за ней; прикрыв дверь, он подошел к сестре Анжелике:
– Каролина! Да, я припоминаю это имя; но столько воды утекло с тех пор, как я слышал его в последний раз…
Монахиня приподняла края просторного белого капюшона, наполовину скрывавшего ее лицо:
– Смотрите, Арман, смотрите хорошенько. Неужели в этом лице нет ничего знакомого вам?
– Да, – произнес Арман, внимательно изучая прекрасный невинный облик девушки, – но чувство, которое оно у меня вызывает, весьма необычно; можно сказать, оно двояко. Вроде бы я видел вас совсем юной, и в то же время мне кажется, что знал вас и в более зрелом возрасте…
– Ваше чувство не обманывает вас, Арман, ибо вы видели меня еще совсем ребенком в Тулузе и тогда же узнали одну достойную женщину, которая заменила мне мать, – несчастную мою сестру, столь похожую, как говорили, на меня.
– О! Каролина! – вскричал Луицци. – Бедная моя сестричка! И как же я вас встретил!
– Увы! – продолжала девушка. – С тех пор как Софи, вы, наверное, знаете ее как госпожу Дилуа, пришлось уехать из Тулузы…
– Это моя вина! – признался барон.
– С тех пор сколько страданий мне пришлось вынести!
– А теперь, когда она умерла…
– Умерла? – ахнула монахиня.
– Да, она скончалась под именем Лауры де Фаркли, – горестно вздохнул Арман, – и опять же по моей вине! Ибо я несу гибель всем, кого любил и с кем был близок…
– О Боже! Но… как? Как это случилось?
– Я не могу… Я не должен вам это рассказывать. Но вы, Каролина, что с вами стало за эти десять лет? Как вы жили?
– Без радости и не без печали, как сирота, потерявшая семью…
– Поведайте мне о всех ваших несчастьях, Каролина; возможно, мне еще удастся что-то исправить…
– Да, мне следует довериться вам, и я сделаю это. Я расскажу вам все, без утайки. Да простит мне Господь, да и вы тоже, что в этом святом облачении я стану опять говорить о прегрешениях, за которые и так уже сурово наказана, о чувствах, которые не угаснут ни от какой епитимьи и которые послал мне Всевышний лишь для того, чтобы они стали мне вечной пыткой!
– Не бойтесь, Каролина, рассказывайте – я буду снисходителен. Злой рок, похоже, обрек на беды и несчастья весь наш род и навалился на вас столь же тяжким грузом, как и на меня; но вы, вы не имели ни богатства, ни имени, ни кого-либо, кто мог защитить вас, тогда как я не вправе жаловаться на судьбу подобно вам.
Луицци предложил Каролине устроиться поудобнее в кресле и присел рядом, испытывая грусть от одной мысли, что ему сейчас предстоит услышать о блужданиях и ошибках в жизни сестры. Собравшись с духом, девушка начала свой рассказ:
– Вы знаете, что Софи вынудили уехать из Тулузы. Однако, несмотря на все свое отчаяние, она не забыла обеспечить дальнейшую жизнь удочеренной ею сироты, вручив шестьдесят тысяч франков господину Барне, ее и вашему, насколько мне известно, нотариусу. По воле Софи эти деньги должны были перейти мне при совершеннолетии. Какая-то часть ушла на мое содержание и образование, другая была положена господином Барне под процент, и не так давно я получила от почтеннейшего нотариуса письмо, в котором он известил меня, что мой капитал вырос к сегодняшнему дню почти до восьмидесяти тысяч, и выразил надежду, что это довольно значительное приданое поможет мне найти достойную партию, если только я приму решение вернуться в мир, ибо я еще не дала монашеский обет…
– И никогда не дадите, надеюсь, – сказал барон.
– Я дам его, и очень скоро, брат мой, – возразила Каролина. – Я знаю, что из себя представляет жизнь в миру и сколько в ней лицемерия!
– Бедная моя сестренка, где же вы обретались, где успели составить столь нелестное представление?
– С того дня, как Софи рассталась со мной, и до сего часа я жила в монастыре.
– И считаете, что знаете мирскую жизнь?
– Вполне достаточно, чтобы не испытывать желания познакомиться с ней поближе, – тяжко вздохнула Каролина; на ее прекрасных голубых глазах, обращенных к небу, показались слезы.
– Как же так? Отдав вас в монастырь, господин Барне счел выполненной волю несчастной Софи?
– Добряк нотариус не мог бы поступить лучше. Вы помните, наверное, госпожу Барне; ее сварливость и грубость не знала границ. И после двух недель, проведенных под ее присмотром, я приняла как спасительное благодеяние предложение опекуна отправиться в орден сестер милосердия. Была, похоже, еще одна причина, по которой господин Барне, не объясняя, вынес это решение; я никогда не забуду его странные слова:
«Вы дочь одного из Луицци, – поведал он мне, – хотя и не имеете права носить его имя. Мир всегда был гибельной западней для потомков этого рода; безжалостный рок словно преследует их. Уйдите в монастырь, дитя мое, и да внушит вам Господь благое желание остаться там до того дня, как Он призовет вас к себе! Да убережет вас Спаситель от злой участи всех тех, в ком текла кровь Луицци!»
