– Нисколько, ясно? Я честная женщина и никогда не брала ничего сверх того, что больные сами считали нужным вручить мне! Господин Пьер может засвидетельствовать: покойный барон только что подарил мне полдюжины серебряных столовых приборов в знак благодарности за заботу.
– Этo где-нибудь записано?
– Нет, ведь он привязан наглухо.
– Ну что ж, – продолжал кучер, – тогда боюсь, что если вам захочется отобедать, пользуясь этими приборами, то вы рискуете хлебать супчик без ложек, голыми руками.
– Однако он прав, – вздохнул Пьер. – Обидно до слез, что никому вовремя не пришла идея подсунуть больному текст завещания; думаю, он назначил бы пожизненную ренту каждому из нас.
– Возможно, – продолжал Луи, – ведь он, между нами, был малость глуповат; но что сделано – то сделано, забудем об этом. Давайте попытаемся придумать что-нибудь; думаю, нам удастся договориться, ведь мы – порядочные люди.
– Хорошо, – согласился Пьер, – присаживайтесь, господа; только говорите потише, нам совсем не нужно, чтобы грум что-нибудь услышал.
– Ерунда! Он дрыхнет на канапе в гостиной, и даже если проснется, то не сможет нам помешать: уж не знаю, доберется ли он до собственной постели.
– И все-таки закрой двойные двери, да поплотнее, и тогда начнем наш совет.
Луицци услышал скрип стульев – трое почтенных собеседников рассаживались вокруг стола, а чоканье рюмками дало ему понять, что дегустация огненного пунша продолжилась.
– Итак, – начал Луи, – скажи прямо, Пьер, сколько ты нашел в секретере?
– Десять тысяч пятьсот франков, – ответил лакей, – и ни сантимом больше.
– Слово чести?
– Слово чести! А ты? Сколько ты взял на сено и овес?
– Тысячу сто двадцать два франка.
– Хм, маловато что-то, – засомневалась госпожа Умбер.
– Сударыня! – возмутился кучер. – Каждый вносит, сколько может.
– Право, господа, – продолжала госпожа Умбер, – от богача с миллионным состоянием вы получили просто мизерное наследство!
– Правильно сказано, как это ни грустно, – вздохнул Луи. – Вот если бы у нас было завещание! Как бы нам его сделать?
– Я плохо умею писать, – сказал Пьер. – К тому же у покойного был не почерк, а какие-то дурацкие каракули.
– Может быть, где-нибудь есть образец? – задумалась госпожа Умбер.
– Не знаю, – ответил лакей. – Я видел его почерк, только если он просил отнести кому-нибудь записку.
Луи выругался и стукнул кулаком по столу:
– Как же счастливы образованные люди, черт бы их побрал! Подумать только, эти оборванцы, мои родители, не взяли на себя труд обучить меня грамоте, и только поэтому я могу потерять теперь целое состояние!
Несмотря на весь ужас, охвативший Луицци, который слушал этот разговор, мысль о завещании дала ему какую-то смутную надежду. В тот момент, когда Луи еще раз с силой треснул по ни в чем не повинному столу, он испустил продолжительный вздох. Трое заговорщиков испуганно обернулись и внимательно прислушались.
– Луи, Пьер, – тихо прошептал барон.
Собеседники оторопели:
– Так он еще жив.
Пьер, как наиболее твердо державшийся на ногах, подошел к Луицци и стянул простыню с его лица.
– А! Это ты, мой славный Пьер, – простонал Луицци, как бы только-только приходя в себя. – Где я? Что со мной случилось?
– Вот те раз! – пробормотала госпожа Умбер. – Можно подумать, что его соображаловка в полном порядке.
– Кто эта женщина? – спросил барон, обращаясь к Пьеру.
– Я ваша сиделка, – поклонилась ему госпожа Умбер.
– И как долго я болел?
Слуги переглянулись; полной уверенности, что хозяин окончательно пришел в себя, у них не было. Тем не менее Луи ответил:
– Вот уже шесть недель, как вы в постели.
– И все это время вы ухаживали за мной, друзья мои?
– Да, это так, – сказал Пьер. – Мы, можно сказать, не смыкая глаз, сидели над вами ночами напролет.
– Я вас отблагодарю, друзья мои, за все ваши заботы, – тихо продолжал Луицци, – вот только встану на ноги… или умру – уж очень я паршиво себя чувствую…
– Я сгонял тут давеча за свеженькими пиявками, – засуетился Луи, – не желаете ли? Может, они вам помогут?
– Навряд ли! – встрепенулся Луицци. – Прежде всего я хотел бы черкнуть пару слов своему нотариусу.
Слуги обменялись многозначительными взглядами.
– Я не боюсь смерти, – заверил их Луицци, – но ведь никто не знает, что его ждет впереди. А потому необходимо навести хоть какой-то порядок в делах. И я вас не забуду, дети мои, не забуду ни в коем случае!
Несмотря на незамысловатость, хитрость Луицци удалась вполне. Она напрямую била по алчности, а ведь нужно признать, что ради удовлетворения этой страсти люди, действуя по собственному почину, способны изобрести самые хитроумные способы, но в то же время попадаются в очевиднейшие ловушки. Впрочем, то же относится и к другим ненасытным порокам, как физическим, так и нравственным.
