– Честное сатанинское, я не совсем все взвесил, но обычно мне везет. Ты пустой, слабый, но богатый, так что запросто попадешь в объятия интриганки.
– И какой срок ты мне даешь?
– Полгода.
– А если через полгода я так никого и не выберу?
– Тогда я заберу у тебя десять лет.
– Но если я женюсь, тебе-то какая от этого выгода?
– Я покупаю себе свободу, – засмеялся Дьявол. – Жена найдет тебе столько дел, что у тебя больше не будет охоты заниматься мной. Ты спесив и, найдя ее весьма хорошенькой, будешь ревновать – огромная забота. Ты не отличаешься сильной волей, значит будешь выполнять ее малейшие капризы; ты богат, это даст ей право на такое количество причуд, что ты перестанешь отнимать у меня время.
– Ты пользуешься случаем, кровопийца. Посмотрел бы я на тебя, если бы сейчас у меня в руках был колокольчик!
– Как видишь, не такой уж я Дьявол, как говорят; и я иногда поступаю как человек.
– Твой совет, я больше чем уверен, – коварная ловушка.
– Святой Павел говорил: «Melius est nubere quam uri»[204] – «лучше вступить в брак, нежели сгореть от желания».
– Так что, неужели мне суждено загнуться на этом ложе?
– Кто знает, кто знает.
– Ты слишком хитер, Сатана, – засмеялся Луицци. – Я поймал тебя в твои же собственные сети; ты просил у меня десять лет, значит, я проживу еще никак не меньше!
– Да! Но как? Не забудь – ты всецело в руках врача, который считает тебя безумцем.
– Придется ему признать обратное.
– Веришь ли ты, что Генриетта Бюре тронулась умом?
– Вот те раз! – воскликнул Луицци. – Так ты полагаешь, что я закончу свои дни в приюте для душевнобольных?
– И более разумные люди, чем ты, сгнили там заживо.
– Ты клевещешь на общество, нечистый.
– Насколько это клевета – будешь судить сам…
– И когда?
– Может, завтра, может, через десять лет – это зависит от решения, которое ты сейчас примешь.
– И вот еще что… Скажи, вся эта грязная возня около меня этой ночью – была ли она на самом деле или все это мне привиделось в бреду?
– Ты прекрасно все видел и слышал.
– Меня тошнит от этого безобразия, – пожаловался Луицци.
– Ты просто болен, барон, да и вкус твой весьма извращен…
– Как, проповедник порока, ты смеешь защищать подобную мерзость? – возмутился барон.
– Да ладно тебе! – ухмыльнулся Дьявол. – Что я! Лучше меня это сделают другие изящные источники!
– Что еще за источники?
– Самые изысканные и добродетельные, дорогуша. – Дьявол фыркнул, словно учуяв нечто дурнопахнущее. – Если бы только ты обладал возможностью узнать заранее, какая литература будет пользоваться успехом через несколько лет…
– Во Франции? – спросил Луицци. – У самого культурного и остроумного народа в мире?
– Да, господин, вот именно – у самого культурного и остроумного в мире. Франция породит произведения о трущобах[205], чердаках и пивнушках; героями романов станут дворники, старьевщики и мелкие перекупщицы, говорящие на непотребном жаргоне; их души станут подвластны самым низким порокам, а портреты будут походить на дурацкие и злые карикатуры…
– И ты утверждаешь, что найдутся любители такой макулатуры?
– Все будут глотать эти шедевры – великосветские дамы и белошвейки, прокуроры и биржевые клерки.
– Они будут в цене?
– Нет, подобной чепухи я никогда не скажу. Данное чтиво похоже на уличную девку – ее презирают, но за ней бегают.
– Но это же совсем разные вещи.
– Отнюдь. Такова суть всех легкодоступных удовольствий. Чтобы удостоиться любви утонченной женщины, нужно обладать возвышенной душой и острым умом; необходимо умение радоваться одному незначительному слову, взгляду, жесту, чему-то неуловимо-изящному, святому и значительному. С ночной бабочкой же все не так: наслаждение летит к вам галопом, открыто, разнузданно и без стеснений, так что для его достижения не требуется никакого труда; оно бросается на шею, возбуждает, увлекает и сбивает с толку. Наутро приключение вгоняет в краску, а вечером все начинается сначала. То же самое и в литературе: никто не признается первому встречному, что увлекается нездоровым чтивом, но тем не менее все глотают его ночами напролет.
– И в этих произведениях будут сцены, подобные той, что я видел сегодня ночью?
– А разве ты не собирался издать мои мемуары?
– Неужели ты считаешь, что и для такой грязи в них есть место?
– Почему бы и нет? Я слишком далек от людского рода, чтобы чувствовать разницу между пороками аристократов и неотесанных плебеев. Для того, кто видит человека насквозь, ровно никакого значения не имеет одежда, которой он прикрывает свое уродство. Ты видел алчность в самом низком ее проявлении; не хочешь ли увидеть ее и в другом обществе?
– А что ты называешь другим обществом?
– О! В нем довольно много этажей; но вся разница между ними только в умении хранить тайны.
– Иными словами, на верхних этажах куда лучше владеют искусством лицемерия, чем внизу… Это еще больший грех.
– Дружище, – усмехнулся Сатана, – лицемерие, если правильно на него смотреть, – величайшее благо человеческого общества.
– Вот те раз!
