«Тут что-то нечисто, – сказал он, – ты выбрала этот раззолоченный пузырь, но вовсе не корысти ради! В твоем возрасте это выглядело бы более чем странно. Что-то здесь кроется. Раз тебе необходим в качестве штатного любовника недоумок, значит существует еще один, которого ты хочешь скрыть».
Под давлением виконта Оливия выложила ему все.
Через неделю Брикуэн явился на очередной урок, но уже в особняк Либера; к его глубочайшему изумлению, рядом с Оливией в этот ранний утренний час оказался вовсе не финансист. Брикуэн поднял было шум, угрожая рассказать обо всем участникам прошлогоднего сговора, но виконт для начала не без удовольствия обломал трость о несчастную спину пройдохи и лишь потом спокойно проговорил:
«Это вместо предупреждения – лучше и носа сюда больше не показывай. Что касается твоих угроз, то учти: если скажешь кому-нибудь хоть слово, то я тебе аккуратненько отрежу оба уха».
Через несколько дней виконт, повстречав финансиста, спросил его:
«Ну как, золотой телец, доволен ли ты малышкой Оливией?»
«Хм, как тебе сказать? Весьма опасаюсь, что госпожа Берю здорово посмеялась над нами…»
«А я могу тебя заверить, – ухмыльнулся виконт, резко повернувшись на носках, так что ножны его шпаги больно стукнули господина Либера по коленкам, – что смеется над тобой Оливия».
На этом интересном месте рассказ Сатаны прервал сильный стук в дверь.
– Кто там? – раздраженно крикнул Луицци.
– Сударь, – ответил ему Пьер, – это господин Гангерне и маркиз де Бридели.
После непродолжительных колебаний Луицци пробурчал, не открывая дверь:
– Попросите их подождать минутку. Я приму их.
– Разве тебе не хочется узнать историю госпожи де Мариньон? – съязвил Сатана.
– Просто мне кажется, – продолжал Луицци, – что я смогу узнать о ней еще больше, если поговорю сначала с Гангерне. Ты не смог или не захотел объяснить мне одну вещь, а толстяк наверняка способен это сделать. Однако далеко не уходи.
Луицци взглянул на собеседника: черное одеяние и папка Сатаны растаяли в воздухе. Теперь он был облачен в длинное шелковое платье и туфли без каблуков; единственный завиток волос ниспадал с его бритой макушки. Лукавый невозмутимо ковырялся в зубах длинным ногтем мизинца.
– Ты что, нечистый, на маскарад собрался? – изумился барон.
– Да нет, просто мне нужно слетать на минутку в Китай.
– В Китай! – изумился Луицци. – И что тебе там нужно?
– Устроить еще один брак. Разве сегодня не пятница?
– Несчастливый день, – вздохнул Луицци.
– Ты хочешь сказать, день Венеры[232], – поправил Дьявол.
– И что же за брачный союз тебе предстоит там сотворить?
– Хочу убедить одного мандарина[233] жениться на дочери его смертельного врага, дабы прекратить многолетнюю вражду между семействами.
– Очень мило с твоей стороны, – ухмыльнулся Луицци, – и ты думаешь, тебе это удастся?
– Очень даже надеюсь, черт меня забери! Этот брак должен привести к великолепным результатам.
– Заставить забыть о взаимной ненависти – это вполне можно назвать добрым делом… И ты хочешь его совершить?
– Просто-напросто я смотрю далеко вперед. От этого брака родится десять детей; пятеро встанут на сторону отца, а остальные переметнутся в лагерь семейства матушки. Отсюда смута, распри и затем – братоубийство.
– Ну и змей же ты! – выдохнул Луицци.
– Разве ты только что не восхвалял мою добродетель?
– Надеюсь, твои коварные интриги развалятся на полпути.
– Надеяться не вредно, – осклабился Дьявол, – по крайней мере, жених уже отправил к невесте сватов.
– Да ну? – недоверчиво хмыкнул барон. – Кажется, я читал не так давно в книге одного ученейшего географа, что в Китае семейство невесты засылает к жениху сватов, а не наоборот.
– Что ж, он не слишком врет, ваш ученый муж: хотя бы сваты фигурируют в этом деле – и то хорошо. Большинство ваших академиков отмечают города на месте болот, а пустыни там, где высятся древние города, так что тот, о ком ты говоришь, вполне заслуживает уважения.
– Не забудь – скоро я призову тебя обратно.
– Я же сказал, я только на минутку в Пекин и обратно.
Дьявол исчез, а Луицци попросил впустить господина Гангерне и маркиза де Бридели. Последний, и в самом деле весьма миловидный юноша, не вынимавший пальцев из пройм своего жилета, был бы просто совершенством, если бы не самая малость: слишком вычурная прическа, слишком много золотых цепочек и пуговиц с бриллиантами, а также слишком громоздкие перстни.
После обычных приветствий Луицци несколько смутился: как навязать разговор, ради которого он принял Гангерне? Ведь он не знал, говорил ли Гангерне сыну, что посвятил барона в их тайны. Тем не менее отступать было некуда, и Луицци, решив действовать напролом, обратился к Гюставу:
– Так вы покидаете театр, сударь?
– Эх, господин барон! – воскликнул юноша, переместив напомаженные руки в дебри своих карманов. – Разве человеку, обладающему хоть каким-то талантом, есть место в театре в наше время?
– Но, как мне кажется, там найдется место кому угодно.
– Вот именно, – осклабился Элевью, – ибо там нет никого. Посредственности нынче в моде, а мне не хватает склочности, чтобы с ними бороться.
