– Объяснения? Здесь? Место уж очень неподходящее, да и рука у меня на перевязи; а впрочем – какая разница? Если господа бунтовщики соизволят предоставить нам пару достаточно острых палашей, то я – к вашим услугам.
– Уж не считаете ли вы меня настолько дурно воспитанным, – возразил Луицци в привычном ему тоне высокородного дворянина, – чтобы требовать от вас подобного объяснения в таких условиях и в вашем теперешнем состоянии?
– В таком случае – другого вы от меня не дождетесь, – отрезал Анри, поворачиваясь к барону спиной.
Луицци опешил, удивленный резкостью и пошлыми манерами юноши, представлявшегося ему по письмам к Каролине прекрасным грустным воздыхателем. Он не нашелся сразу, что ответить на обидное поведение Анри, и, возможно, так и ушел бы несолоно хлебавши, если бы лейтенант вдруг не обернулся и не произнес оскорбительным тоном:
– Вот что я думаю по этому поводу, сударь: может, вы доставите мне удовольствие, сказав, по какому праву суетесь в мои дела?
– Эти дела не только ваши, но и мои, сударь, – высокомерно ответил Арман. – Мое имя – барон де Луицци, и Каролина – моя сестра. – Анри, казалось, окаменел, а когда Луицци добавил: – Я знаю все, сударь, – лейтенант вдруг разразился бесконечным потоком самых страшных ругательств, нелепо выкрикивая между ними:
– Так что ж! Ну и прекрасно, что вы все знаете! Донесите моему начальству, пусть меня расстреляют перед строем! Какая мне теперь разница? Вон – эти дикари еще со вчерашнего дня грозятся пришить меня. Что ж, тем лучше! Лишь бы все поскорее кончилось!
Решив, что у юноши помутилось в голове от горячки, вызванной ранением, Луицци, польщенный впечатлением, произведенным одним лишь упоминанием своего имени, уже мягче проговорил:
– Слушайте, сударь, я не думаю, что военное начальство очень уж заинтересовано в наказании за подобные вашим ошибки, тем паче что все еще поправимо.
– Черта лысого – поправимо! С моими-то двенадцатью сотнями жалованья в год? – пожал плечами Анри.
Луицци, преисполненный благородных мыслей о предстоящей ему рыцарской миссии, не желал отклоняться от намеченной цели. Он не обратил внимания на некоторую странность такого ответа, отнеся ее на счет все того же горячечного бреда, и пылко продолжил:
– Недостаток денег, сударь, – не препятствие; личное состояние моей сестры, по правде говоря, не так уж велико, но я могу увеличить его до вполне пристойного уровня.
Неповоротливые лейтенантские мозги, казалось, зашевелились, и, посмотрев на барона взглядом человека, пытающегося понять, о чем это ему толкуют, он сбивчиво забормотал:
– Каролина, конечно, была бы партией ничего себе… Тем лучше для нее, если вы сделаете ее еще богаче… и чего я за ней не приударил… Эх, не надо было мне слушать…
– Грязные сплетни, – вставил Луицци.
– Я не говорил, что мадемуазель Каролина позволила себе когда-либо… что-либо… предосудительное, – невнятно пробурчал Анри.
– Но вы, видимо, поверили на какой-то момент в некую клеветническую чушь, и этого момента оказалось достаточно, чтобы разрушить ее, а также, скорее всего, и ваше счастье. Но, сударь, не все еще потеряно, время еще есть; она не приняла пока что обет и любит вас по-прежнему; и ежели былые ваши заблуждения окончательно рассеяны, то докажите это, предложив Каролине руку и сердце.
Произнося эти слова, Луицци принял совершенно героическую позу, напряженно покачиваясь и протянув руку Анри. Его выспреннему театральному тону для пущего трагизма недоставало разве что испанского плаща и рапиры; Анри остолбенел, и барон, подметив это, продолжал в том же стиле:
– Я пришел к вам как друг, сударь; ответьте же мне как на духу: вы свободны?
– В смысле – могу ли я жениться? – чуть не поперхнулся Анри. – Да, свободен. Если, конечно, сумею вырваться из этой переделки.
– Так что же прикажете передать Каролине?
– Что я готов немедленно предложить ей руку и сердце! – Глаза Анри выдавали крайнее недоумение и полную растерянность.
– Премного благодарен вам от имени моей сестры, друг мой, – не слезая с рыцарского конька, покровительственно произнес Луицци. Затем, снизойдя почти что до отеческого тона, дабы поделикатнее перевести разговор к другой теме, он протянул офицеру его последнюю записку, адресованную Каролине: – Но кто мог до такой степени сбить вас с толку, что вы вот так взяли и отправили любимой девушке подобное послание?
Анри быстро пробежал глазами записку и замер, словно погрузившись в тяжкие размышления, не в силах произнести ни слова.
– Я знаю, – пустился в разглагольствования Луицци, почувствовав себя в ударе, – знаю, что любовь порой слепа к очевидному и легковерна к самым пустым подозрениям. Но кто, кто именно положил начало клевете?
– Ох, – выдавил из себя Анри, не сводя глаз с записки, – я не могу и не должен называть имен…
– Понимаю, но, как мне кажется, эта самая Жюльетта… – осклабился Луицци.
Анри вздрогнул, но тут же возразил с некоторой поспешностью:
– Нет, нет, слово чести – никогда Жюльетта не говорила ничего порочащего честь и достоинство Каролины!
– Тогда кто же?
