Луицци видел, как они приблизились к спальне новобрачных и вошли внутрь. В порыве возмущения и ужаса барон хотел крикнуть и в самом деле испустил ужасающий вопль. Отвратительное видение исчезло, он погрузился в глубокую тьму, где напрасно звал и кричал. Он больше ничего не видел, ничего не чувствовал, как вдруг его глаза вновь открылись и он увидел…
Он увидел склонившихся над его постелью Жюльетту, Анри и Каролину, которые пытались удержать его от последовавших за полной неподвижностью конвульсий и уберечь от ушибов. Несмотря на отчаянную боль, которую испытывал Луицци, он, как часто бывает при этой необъяснимой болезни, превосходно осознавал все, что происходило вокруг, и находился в здравом рассудке. Жюльетта и Анри оказывали ему самые заботливые услуги, и барон не только признал, что в течение нескольких часов находился во власти дикого умопомрачения, но внезапно осознал всю опасность собственного положения.
Он вспомнил, что уже дважды его принимали за сумасшедшего, и понял, что, находясь все время под впечатлением от рассказов Дьявола, подвергал сомнению всякую совершенно ясную вещь, все видимое для него становилось ложью, он превращал в преступления и пороки то, что не мог объяснить. Тогда страх, что эта склонность его ума выльется в навязчивую идею и безумие, так захватил барона, что он мгновенно принял решение никогда больше не копаться в чужих тайнах, а жить как самый обыкновенный человек, который руководствуется не лживыми адскими откровениями, окрашенными в кровавый цвет, а простым светом собственного разума, и видит во всем только хорошее.
Возможно, в этот момент Луицци поступил по отношению к Дьяволу, как Оргон по отношению к Тартюфу. Когда лицемер покинул дом доверчивого мещанина, тот воскликнул: «Для праведных особ я стану хуже черта!»[381] Как только Луицци захотел отказаться от своей мании, он воскликнул про себя: «Теперь сам черт меня не разуверит, что все люди праведники!»
Довольно трудное выздоровление, последовавшее за тяжелой болезнью, которая так часто приводит к смертельному исходу, полностью рассеяло все страхи Луицци, вылившиеся из-за недуга в ужасный кошмар. Анри был чрезвычайно внимателен к барону; что касается Жюльетты, то она как верный друг читала ему вслух, болтала так мило, так благожелательно и скромно, что ее ни в чем нельзя было заподозрить. В итоге она стала для Луицци еще притягательней, так как к очарованию легкой и нежной дружбы примешивалось то опьяняющее чувство, которое барон и раньше помимо воли испытывал в ее присутствии. Когда он начал вставать, то почувствовал, что окончательно влюблен в Жюльетту, или, скорее, чтобы определить странную страсть, которую внушала ему эта женщина, он желал ее, как семинарист, и страшился, как ребенок.
Вскоре значительное изменение произошло и в положении барона в свете. Он послал маркиза де Бридели узнать, как поживает господин де Марей, тот, в свою очередь, попросил юного дю Берга справиться о здоровье Армана.
Эти визиты повторялись изо дня в день с обеих сторон. Гюстав нашел способ довести до сведения госпожи де Мариньон, у которой де Марей жил с тех пор, как стал ее зятем, что у него теперь шестьдесят тысяч ливров ренты, и это послужило ему как бы извинением за все прошлые грехи. Его попытка мошенничества сошла за безумство молодого человека, которому надежда на большое наследство позволяла быть менее осмотрительным, чем сам Дьявол. К тому же учитывались его искренние уверения в том, что он готов исправить все свои пороки.
К нему привыкли; и хотя он так и не стал близким другом дома, имя маркиза Бридели теперь уже не без некоторого тщеславия упоминалось в ряду славных имен молодых людей, посещавших госпожу де Мариньон. Поговаривали даже, что юная госпожа де Марей воздыхала если не о самом Гюставе и его состоянии, то по меньшей мере о титуле маркиза. С другой стороны, Луицци очень вежливо принял господина Эдгара дю Берга, сначала с большими церемониями, а потом все более дружески. Весьма изящный и нежный вид юноши, который опускал глаза, как девушка, и говорил слащавым тонким голоском, понравился Луицци. Он пригласил его бывать, и Эдгар воспользовался приглашением. Благодаря Эдгару произошло сближение Луицци и господина де Марея; барон, не желая заходить слишком далеко, но как человек, который умеет жить по правилам, первый же свой визит нанес бывшему противнику, который был еще далек от полного выздоровления.
