Возможно, барон расспросил бы поподробнее Малыша Пьера, но тот подошел к экипажу и вдруг отпрянул с криком:
– О боже мой! Там дама, ей очень плохо.
– Ладно, ладно! – перебил барон, бросил Малышу Пьеру пять или шесть луидоров и быстро сел в карету.
Леони полностью обессилела и упала на сиденье. Луицци поднял ее и уложил, как ребенка, себе на колени, одной рукой он поддерживал ее голову, чтобы уберечь от тряски и толчков кареты, другой закутал в пальто и обнял. Он глядел на нее, бледную, замерзшую, почти умирающую.
– Леони, Леони, – шептал он, крепче прижимая ее к себе, – держись, держись.
– Спасибо, спасибо! – бормотала она сквозь полудрему. – О, как хорошо! Тепло!
Слезы навернулись на глаза Луицци: женщина, имевшая от рождения положение, богатство, блестящие способности, благодарила его за такую малость, как защиту от одолевшего ее холода. Он прижал ее сильнее к груди, обнял, как будто хотел закрыть собой все ее тело, и, наклонившись, поцеловал в ледяной лоб.
Леони осторожно высвободила руки из-под пальто, обняла Армана за шею, повисла на нем и нежно прошептала, не открывая глаз:
– Ты любишь меня, правда ведь любишь?
– Да, Леони, да, я люблю тебя!.. И, Бог тому свидетель, я умру раньше, чем подумаю разлюбить самую достойную и самую святую из женщин.
– Спасибо! Спасибо! – лепетала Леони. – Ты меня не бросишь, правда?
– О Леони, молчи! Как же я тебя брошу? Никогда!.. Никогда!..
Графиня приоткрыла глаза, направив помутневший взгляд, свидетельствовавший о жестоком ознобе, на барона, и промолвила:
– Так ты меня любишь, правда? И если я умру, не станешь меня презирать?
– Леони! Леони! – Граф не останавливал слез, льющихся на лицо графини. – Зачем ты говоришь о смерти? О! Как ты страдаешь!
– Нет… ведь ты любишь меня! Говори со мной, говори… От твоих слов мне лучше.
Леони отпустила шею барона, взяла его руку и приложила к сердцу. Спокойно, угасающим понемногу голосом, теряя силы, страдая от боли и жара, она продолжала бормотать:
– Люби меня… люби меня… люби меня крепко… тебе не придется долго меня любить… нет, недолго… и все же я счастлива… счастлива так… очень счастлива… Арман, я люблю тебя!..
Она прижимала руку Армана к сердцу, но по мере того, как речь ее затухала, руки ее тоже слабели, а потом руки опустились, голова откинулась, и графиня, казалось, погрузилась в забытье.
Глядя на нее, первый раз в жизни Луицци почувствовал, как в его сердце шевельнулось нечто сродни любви, которая приходит в последние годы юности и делает мужчину мужчиной. Такая любовь защищает и приносит себя в жертву, опирается на веру в себя и не тревожится о будущем, поскольку в ее основе лежат честь и долг, которыми ни один настоящий мужчина не способен поступиться.
Святая и чистая любовь, не имеющая ничего общего ни с ослеплением доверчивой и мечтательной влюбленностью подростка, ни с пылкостью и страстностью юноши, а любовь, знающая о предстоящей борьбе, о жертвах, которые ей нужно принести, о постоянстве, которое нужно проявить. Такая любовь принимает борьбу с отвагой, берет на себя жертвы с радостью и становится сильнее от собственного счастья и еще больше от счастья, приносимого другому.
Никогда еще сердце Луицци не переполнялось таким высоким чувством, и впервые он был почти счастлив и гордился собой, потому что снискал любовь достойнейшей из женщин и понимал ответственность за нее.
Луицци смотрел на Леони, она была так слаба, что не реагировала на его молчание. Он вспомнил о возможной погоне и подумал, что нужно выбрать самый лучший способ, чтобы уйти от нее. Для этого он должен точно знать, что происходит в Париже. Он позвал Сатану. Арман знал, что ему одному доступно слышать голос Дьявола, и, чтобы Леони, очнувшись, не подумала, что он разговаривает сам с собой, пообещал себе говорить тихо.
Сатана явился.
Он сбросил одеяние аббата и теперь был одет во все черное, лишь в петлице, играя всеми цветами радуги, виднелась ленточка, похоже, объединившая отличительные знаки дюжины орденов. Если бы при этом у Дьявола были чистые руки и белое белье, он немало походил бы на дипломата маленькой немецкой провинции, одного из тех, кто целью своей жизни ставит получение всех главных придворных наград германской конфедерации[397]. Однако своим засаленным черным одеянием и всем внешним видом Сатана производил впечатление бедного мошенника низкого происхождения, нацепившего орденские ленточки, чтобы получать обед у доверчивых хозяев постоялого двора или чтобы всучить какое-нибудь снадобье помощнику мэра поселка.
У Луицци не было времени выяснять, что заставило Дьявола выбрать это сомнительное одеяние, и, как только тот занял место в берлине на скамейке напротив барона, Арман прошептал:
– Расскажи, что сейчас делает граф в Париже.
– Чтобы ответить тебе надлежащим образом, – молвил Сатана, – я начну с того места, где прервался в прошлый раз, но разреши напомнить, мой господин, что ты сам отказался слушать до конца.
– Знаю. Не медли, я больше не стану перебивать тебя.
