– И чем же, – Луицци не мог справиться с изумлением, – этот восход солнца обличает, по-вашему, науку в абсурдности и лживости?
– Чем? Да одним ничтожным фактом, самым вульгарным из всех, фактом, в котором, казалось бы, опыт веков не мог оставить никаких сомнений.
– Но каким?
– Час восхода солнца. Взгляните. – Поэт показал Луицци время, которое показывали его часы, и время, указанное в календаре. – Разница – десять минут!
Вся признательность Луицци за добрый поступок господина не удержала его, и он расхохотался, тогда как Дьявол отвесил поэту глубокий поклон.
– Вы смеетесь, сударь, – не смутился поэт, – вами владеет бесплодная вера нашего столетия в материальную науку, вы отказываетесь признать ее ошибочность даже в мельчайших деталях.
– Простите меня, – Луицци продолжал смеяться, – но ошибка ошибке рознь, я предпочитаю думать, что врут ваши часы, а не наши астрономы.
– Это превосходный хронометр, – возразил поэт, – за год он отстает всего на одну секунду.
– Вы верите в ваши часы так, что наука может быть польщена, – любезно заметил Луицци.
– Это потому, сударь, что я делаю большую разницу между наукой, которая опирается на цифры, и наукой, опирающейся на физические явления.
– Но, – Луицци говорил тихим тоном убежденного в своей правоте человека, который старается не показать собеседнику всю глубину его глупости, – восход солнца есть явление физическое.
– Несомненно, – вскричал поэт, – но это физическое явление очень плохо изучено, поскольку мой хронометр не ошибается. Как наука объяснит это расхождение?
– Предположим, – сказал Луицци, – что ваш хронометр, отрегулированный, без сомнения, в Париже, показывает точное время восхода в нескольких лье от Орлеана, что, конечно, неправильно, но существует и гораздо более простое объяснение той разнице, которую вы отметили, – то, что солнце еще не взошло.
– Хм, – хмыкнул поэт с видом только что оскорбленного человека, – это шутка дурного сорта, сударь! Я вижу солнце, так мне кажется.
– Да, сударь, вы его видите, хотя оно находится ниже линии горизонта.
Поэт победно захихикал и спросил:
– И наука, без сомнения, дает тому объяснение?
– Совершенно верно. Это эффект рефракции[438].
– Рефлексии, хотите вы сказать.
– Нет, сударь, рефракции.
– Никогда не слышал. – Поэт снова взял лорнет и поглядел на солнце. – Я вижу или не вижу, вот и все. Но меня удивляет то, что наука, это надувательство всех времен, осмеливается отрицать самые простые чудеса Средних веков, когда претендует доказать, что я не вижу того, что вижу. Впрочем, сударь, давайте не будем больше об этом; с вашего позволения, у меня на сей счет установившаяся точка зрения, внутреннее убеждение, для меня это вопрос веры: здесь я необратим.
– Кто этот господин? – тихо прошептал Луицци на ухо Дьяволу.
– Это литературное и творческое светило, человек искусства и воображения.
– О! Редко попадаются такие крайние невежды!
– Да, это так, – согласился Сатана, – и вы должны знать, что раз в современном стиле считать гения орлом, то наука, без сомнения, является его клеткой.
Разговор на мгновение прервался. Луицци не испытывал ни малейшего желания возобновлять его, но поэт, полностью поглощенный бесконечным созерцанием солнца через лорнет, воскликнул:
– Вот это действительно ново и странно!
– Что же?
– То, что до сих пор никто, никто не увидел восход солнца с поэтической точки зрения, ни его нежной улыбки, ни шевелюры из облаков, ни тем более его необъятной мысли, которую оно посылает на своих золотых лучах, по которым она скользит так же быстро, как колесница по рельсам железной дороги.
– Вы правы, сударь, именно это заставило Шекспира написать возвышенные строки:
Луицци, узнав романс из комической оперы «Монтано и Стефани»[439], отвернулся, чтобы не расхохотаться в лицо поэту, тогда как тот в совершеннейшем восхищении обернулся к Сатане, принявшему вид добрейшего простака.
– Как это верно, сударь! Ах! Шекспир! Он отличается собственными идеями, мыслями из раскаленного железа, закаленного слезами юной девы. Вы занимаетесь переводами из Шекспира?
– Нет, но я его обожаю.
– И вы правы, так как это уникальный поэт, и те несколько слов, что вы только что процитировали, имеют тот нежный и горький вкус певца Англии, которого знают все и повсюду. Дело в том, что он явился в эпоху, когда поэзия была возможна, в век шелка и железа, стали и бархата, грандиозных битв и легкой галантности, к тому же он был велик и плодовит, поскольку располагал пространством, чтобы рожать гигантов, выношенных его мыслью.
– Мне кажется, – возразил Сатана, – что сегодня мир не менее велик, чем в былые времена, и в нем по-прежнему хватает места для гигантов.
– И где здесь место для поэзии, в этой эпохе мелких эгоистов? Какое мало-мальски серьезное произведение возможно там, где народ сосредоточен на материальных интересах своего существования?
– Я думаю, – возразил Дьявол, – что материальные интересы всегда играли значительную роль в человеческом существовании.
