Тут послышался новый шум у входа в замок, и вскоре появился Жерар. Аликc вскочила и бросилась навстречу мужу с поспешностью, которая казалась поразительной после равнодушия, которое она только что выказывала. Но, увидев Жерара, она резко отступила назад, покраснела и опустила глаза с явным гневом и отвращением.
Жерар был пьян и еле держался на ногах. Шатаясь, он приблизился к своей жене. Горбатый, хромой, уродливый, красноносый, перепачканный вином и грязью, поскольку он свалился с лошади, Жерар был таков, что любую дворовую девку стошнило бы от его вида. Аликc промолчала, несмотря на свое желание встретить мужа ласково. Что до Гуго, то, вопреки раздражению, оттого что его любимый сын так низко пал, он смотрел на всех, как бы говоря: «Ну, кто осмелится осудить моего любимца?» Эрмессинда потупила глаза, Аликc отвернулась, Лионель смотрел на нее с вызывающей ухмылкой. Все остальные делали вид, что не заметили прихода Жерара, и каждый оставался на своем месте.
«Э! Что я слышал? – вскричал Жерар. – Мой брат Лионель здесь?.. Ик!.. Э! Привет!.. Ик!.. Привет, Лионель!.. Ик! Дай я тебя обниму!»
Лионель стоял, скрестив руки.
«Ты не хочешь обнять брата!» – гневно воскликнул старик.
Под умоляющим взором матери Лионель послушался, но после объятия грязь и вино, которые испачкали одежды Жерара, оставили следы на кольчуге юного рыцаря, и он, позвав пажа, сказал пренебрежительно:
«Сотри эту грязь и это вино, самая чистая сталь ржавеет, если с нее сразу не смыть подобные пятна, и однажды благородные доспехи, разъеденные ржавчиной, уже не смогут защитить своего хозяина».
Невозможно было возразить против просьбы Лионеля, но Гуго сразу почуял, что горькие слова его предупреждают об опасности, которая грозит из-за поведения Жерара. Гуго бросил на младшего сына взгляд, полный ненависти, тогда как Эрмессинда принялась накрывать на стол, чтобы отвлечь внимание других, а Аликc украдкой смахнула слезу. Тем временем Жерар слонялся по зале, громким голосом отпуская сальные шуточки миловидным служанкам. Гуго молчал и терпеливо сносил наглость сына, лишь бы не делать ему замечаний перед Эрмессиндой и Лионелем.
Наконец стол был готов, каждый занял свое место. Жерар тоже сел к столу, хотя ему вовсе не хотелось есть, и через несколько минут заснул, уронив голову на стол. Во время ужина Лионель внимательно следил за матерью, тогда как Аликc, красная от стыда и возмущения, молча глотала слезы. Когда наконец настало время расходиться, Гуго поднялся и сделал знак, понятный трем или четырем слугам, для которых этот немой приказ не был в новинку: они взяли Жерара под руки и понесли его к выходу из залы. Гуго пальцем указал им на дверь, которая вела в спальню Аликc. Аликc же была до того унижена, что ничего не заметила, и только когда слуги уже собирались пройти через дверь, которая вела в ее покои, она резко встала и громко крикнула:
«Только не ко мне! Не ко мне! Несите его на конюшню!»
Старый Гуго пронзил ее взглядом:
«Вашего мужа? Вашего мужа?»
«Пьяницу», – ответила она с непреодолимым отвращением и бросилась вон.
Эрмессинда и Лионель оказались у нее на пути. Эрмессинда попыталась заговорить с ней, чтобы успокоить, но Аликc, оттолкнув ее, с яростью прошептала:
«Оставьте меня, оставьте, и вы, и ваш сын».
Возможно, Аликc имела в виду Лионеля, но Лионель, который даже не шевельнулся, решил, что речь идет о Жераре, и сказал:
«Ее сын? Он не сын ей, сударыня».
При этих словах, как будто звук голоса Лионеля, впервые обратившегося к ней, произвел в ее душе неожиданный переворот, Аликc обернулась и приказала слугам:
«Отец прав, Жерар – мой муж, любовь должна прощать такие пустяки. Идите сюда».
Слуги подчинились, она пропустила их вперед и вышла вслед за ними, бросив на Лионеля взгляд, полный вызова.
Лионель замер, глядя на дверь, в которую вошла Аликc, а Гуго наблюдал, как побледнел его младший сын и как сжались его губы. Старик не двинулся с места, не подал ни одного знака, но если бы кто-нибудь был рядом с ним, то услышал бы его глухой шепот:
«Да, это правда».
Мгновение спустя, как бы подчинившись мысли, которая заставила его произнести эти слова, он приказал слугам удалиться. Лионель и Эрмессинда остались с ним, и тогда Гуго обратился к сыну:
«Ступайте, Лионель, ваша мать поговорит с вами чуть позже».
Лионель вышел, Эрмессинда осталась с мужем один на один, можно сказать, редкое и опасное для нее событие, так как она одновременно была поражена и дрожала. Гуго, едва дождавшись, пока стихли шаги тех, кто уходил, указал пальцем на дверь, через которую вышел Лионель, как бы не желая называть сына по имени, и громко вскричал:
«Чтобы завтра духу его не было в замке!»
«Кого?.. Лионеля?»
«Завтра, до восхода солнца».
«Лионель!» – с ужасом повторила Эрмессинда.
«И будь проклят тот день, когда он вернулся, и тот день, когда он родился», – взорвался Гуго.
Эрмессинда опустила голову, а старик клокотал от ярости и топал ногами. Эрмессинда, казалось, была раздавлена, но осмелилась наконец тихо спросить:
«Чем он провинился, чтобы так сурово обходиться с ним?»
