«Она ничего не узнает».
«Это невозможно».
«Уверяю тебя, мы сделаем все в тайне».
«Но как?»
«Это мое дело, лишь бы ты сказала „да“».
Жюльетта долго еще колебалась. Но в конце концов, поборов собственную гордость, уступила моим настоятельным просьбам, особенно после обещания, что настоятельница останется в неведении относительно нашей операции. Я тут же написала господину Барне, что умоляю навестить меня. Он примчался сломя голову — настолько неожиданная срочность обеспокоила его. Как только мы остались одни, я без обиняков выпалила:
«Господин Барне, мне нужны деньги — тысяча двести франков».
«Ничего себе! Боже! Но зачем?» — ошарашенно вскрикнул он.
«Мне нужны деньги, — повторила я, — мое состояние в ваших руках, и я прошу вас выделить мне эту сумму».
«Но мне, как опекуну, положено знать, для чего она вам; ибо если вы просите об этом по побуждению настоятельницы, то я не собираюсь потворствовать подобному вымогательству».
«Напротив, — сказала я, — нужно, чтобы она ничего не заподозрила».
«Но тогда дело еще серьезнее; и конечно же я не дам вам такой суммы, не узнав, для какой цели она предназначена».
«Она предназначена для спасения одной честной женщины, которой грозит разорение».
И я рассказала ему о беде, постигшей матушку моей закадычной подружки. После продолжительных раздумий господин Барне ответил:
«Возможно, все обстоит именно так… Я очень хотел бы в это поверить, ибо человеку не подобает плохо думать о себе подобных; впрочем, вы в первый раз просите у меня деньги, и к тому же на доброе дело… Кто знает, а вдруг оно принесет вам счастье; может, — заключил он, не договорив, — злая судьба, которая вас преследует… Я не хочу вам отказывать. Я принесу вам тысячу двести франков».
«Не сюда, — попросила я. — Чтобы вы окончательно поверили, что я вас не обманываю, отправьте их прямо в Отрив, на имя госпожи Жели».
«Каролина, — с нежностью в голосе произнес господин Барне, — я ни на секунду не усомнился в ваших словах, но я вполне имел право подумать, что вас провели…»
«Ну что вы, сударь!»
«Все, Каролина, я уже так не считаю… Сегодня же вечером я вышлю перевод; надеюсь, вы будете мною довольны».
Горячо поблагодарив добряка нотариуса, словно он спас мою собственную жизнь, я поспешила сообщить радостную новость Жюльетте. Она ответила мне фразой, обрисовавшей всю деликатность ее горделивой души.
«Какая же ты счастливая! — воскликнула она сквозь слезы. — Ты можешь делать добро тем, кого любишь!»
Лучшим утешением для нее была моя помощь, которую она вынуждена была принять из-за своей бедности; после этого дня мы стали близки, как никогда.
— Что бы вы потом ни делали, Каролина, — сказал барон, — ваш поступок искупит не один грех; ибо это прекрасно — начинать жизнь с благодеяния!
— Увы! Мое благодеяние явилось первоисточником всех моих несчастий! Доброе дело, которое, как надеялся господин Барне… Именно оно меня и погубило.
— Вот так всегда и везде, — с горечью вздохнул Луицци, — добрыми намерениями устлана дорога в ад… Но скажите же, Каролина, как случилось, что ваш поступок обернулся против вас?
— А вот как. То, о чем я только что рассказала, произошло в августе; а в конце сентября госпожа Жели наведалась в монастырь. Бесконечная благодарность несчастной женщины привела меня в смущение. Одним из самых ярких выражений ее признательности была фраза о спасении ее чести и жизни; ибо, как она сказала в восторженном порыве, она в то время всерьез решила покончить с собой.
«Я не пережила бы вас, матушка!» — вскричала Жюльетта, падая в ее объятья.
Это проявление взаимной нежности причинило мне мучительную боль. Я поняла тогда лучше, чем когда бы то ни было, насколько одинока; в ту минуту я не глядя отдала бы все свое благополучие и состояние, спасшие эту девушку, за обладание такой матерью, невзирая на все ее злосчастья и бедность! Между прочими свидетельствами своей благодарности госпожа Жели сделала одно предложение, которое понравилось мне необычайно.
«Я приехала к дочке всего на два дня, — сказала она. — А потом, не соизволите ли вы составить нам компанию? Не хотите ли провести некоторое время в доме, благополучием которого я обязана вам? Соглашайтесь, мы примем вас как ангела-спасителя. Не отказывайте — это будет обидой; не краснейте — это равносильно упреку за все хорошее, что вы для меня сделали».
«Я ни секунды не думала об отказе, сударыня, — радостно ответила я, — я буду счастлива ехать хоть сейчас, лишь бы позволила мать настоятельница!»
«Тогда вам нужно только испросить разрешения…»
Окрыленная, я побежала к настоятельнице; выслушав меня, она отказала с небывалой прежде по отношению ко мне холодностью. От досады я не удержалась от замечания, что не столь невыносимым я представляла себе пребывание в монастыре. Суровый ответ ясно показал мне, насколько неразумен мой порыв. Тогда, удивляясь собственной смелости, я переменила тон, умоляя о разрешении как о великой милости.
