Вскоре меня окружили мой брат и мои товарищи. Солдату из обозной команды, который взял мои вещи, дали кое-какие деньги, и он вернул вещи очень охотно. Но поскольку моя одежда промокла насквозь и пропиталась кровью, маршал Ожеро велел надеть на меня его одежду. Император позволил маршалу поехать в Ландсберг, но, поскольку ранение мешало маршалу сидеть на лошади, его адъютанты раздобыли санки, а на них поставили кузов от кабриолета. Маршал, который не мог оставить меня, велел привязать меня около себя, потому что я был слишком слаб, чтобы сидеть!
Еще до того, как меня увезли с поля битвы, я увидел рядом с собой мою бедную Лизетту. Кровь из ее раны свернулась от холода, поэтому ее вытекло не так много. Лошадь поднялась на ноги и ела солому, которой солдаты пользовались в предыдущую ночь на бивуаке. Мой слуга, который очень любил Лизетту, заметил ее, когда помогал перевозить меня. Он вернулся за ней и, разорвав свою рубашку и шинель какого-то мертвого солдата на длинные полосы, использовал их для того, чтобы перевязать ногу бедной лошади, которая смогла таким образом доковылять до Ландсберга. Комендант маленького гарнизона этой крепости позаботился о том, чтобы подготовить места для размещения раненых. Штаб помещался в большой удобной гостинице, так что вместо того, чтобы оставаться всю ночь без помощи, распростертым без всякой одежды в снегу, я оказался в хорошей постели, окруженный заботами моего брата, моих товарищей и доброго доктора Реймона. Доктору пришлось разрезать сапог, который солдат не смог снять с меня, но даже после этого было по-прежнему трудно стянуть его с меня, настолько распухла моя нога. Вы увидите дальше, что это чуть не стоило мне ноги, а возможно, и жизни.
Мы провели в Ландсберге 36 часов. Этот отдых, забота, которой меня окружили, вернули мне возможность говорить и двигать руками и ногами. Когда через день после битвы маршал Ожеро отправился в путь по направлению к Варшаве, я смог передвигаться на санях, хотя был еще очень слаб. Наше путешествие продолжалось неделю, потому что штаб со своими лошадьми передвигался короткими переходами. Мало-помалу силы возвращались ко мне, но по мере того, как они возвращались, я чувствовал леденящий холод в моей правой ноге. По прибытии в Варшаву меня поместили в здании, предназначенном для маршала. Это было для меня тем более благоприятно, что я не мог вставать с постели. Тем временем рана на моей руке затягивалась. Синяки, появившиеся на моем теле в результате контузии, начали проходить. Моя кожа вновь приобретала свой нормальный цвет. Доктор не знал, чем объяснить то, что я все еще не мог встать на ноги. Слыша мои жалобы на боль в ноге, доктор решил посмотреть ее. И что же он увидел?.. У меня начиналась гангрена!.. Причиной нового несчастья, которое свалилось на меня в этот раз, был случай, произошедший в годы моей юности. В Соррезе товарищ, с которым мы занимались фехтованием, проткнул мне правую ногу рапирой, на которой не было предохранительного наконечника. Похоже, что мышцы, ставшие очень чувствительными, сильно пострадали от холода в то время, как я лежал без сознания на поле битвы при Эйлау. В результате нога распухла, и именно из-за этого солдату было так трудно снять с меня правый сапог. Нога очень замерзла, и поскольку ее не начали лечить вовремя, то на месте старой раны, вызванной ударом рапиры, началась гангрена. Струп на ноге был размером с пятифранковую монету… Увидев мою ногу, доктор побледнел. Потом он приказал четырем слугам держать меня, вооружился скальпелем, удалил струп и погрузил скальпель в мою ногу, чтобы извлечь из нее отмершие ткани. Он делал это точно так же, как поступают с яблоком, когда вырезают из него гнилые куски.
Я очень страдал, однако не жаловался. Но все изменилось, когда скальпель дошел до живой ткани и обнажил мышцы и кости, движения которых стали видны! Встав на стул, доктор обмакнул губку в сладкое горячее вино и стал выжимать его по каплям на отверстие, которое только что проделал в моей ноге. Боль стала непереносимой!.. И тем не менее на протяжении целой недели мне пришлось утром и вечером выдерживать эту ужасную пытку. Но моя нога была спасена…
Сегодня, когда все так любят продвижение по службе и награды, наверняка получил бы орден офицер, преодолевший те опасности, которым я подвергался, направляясь в расположение 14-го линейного полка.
Но в эпоху Империи подобное проявление преданности рассматривали как столь естественное, что мне не дали никакого креста, а я даже и не подумал о том, чтобы его попросить.
