Я возвращался к десяти часам вечера, исполнив поручение маршала в 3–4 лье от Ландсхута, когда Ланн приказал мне отнести донесение генералу Гюдену, дивизия которого находилась очень далеко. У этого генерала я должен был дождаться прибытия на поле боя самого маршала. Я был в большом затруднении, так как моя лошадь была изнурена. Маршал не мог дать мне лошадь, а в городе не было французской кавалерии, у которой можно было бы ее одолжить. Я не мог войти к императору и при нем заявить маршалу, что, в сущности, я пехотинец, а без хорошего скакуна отвезти приказ, от которого, может быть, зависит спасение армии, невозможно. Должен признать, что я вышел из этого затруднения, совершив не очень благовидный поступок, который можно извинить только положением, в котором я оказался. Судите сами.
Я зову своего слугу Вуарлана, порядочного разбойника, прошедшего школу Черного легиона Юмбера и потому
Мой Вуарлан сделал прекрасный выбор — лошадь была изумительной. Единственно, что меня беспокоило, — это клеймо в виде оленьих рогов, ясно указывающее на ее принадлежность. Любой вюртембергский офицер мог ее у меня отобрать.
На рассвете я прибыл к генералу Гюдену, и его войска выступили на указанные позиции. Начался бой. Не было ни минуты сомнения в победе. В деле отличился маршал Даву, который позже получил за это титул князя Экмюльского.
Моя лошадь творила чудеса, но ее последний час уже пробил!.. В самый разгар сражения маршал Ланн отправил одного из своих самых неопытных адъютантов отнести генералу Сен-Сюльпису приказ атаковать его кирасирами неприятельскую кавалерию. Но этот адъютант так плохо все объяснил, что генерал направился совсем в другую сторону. Когда это заметили, маршал приказал мне встать впереди дивизии Сен-Сюльписа и повести ее на врага по большой дороге, проходящей через саму деревню Экмюль. Маршал объяснял мне задачу, мы рассматривали карту, которую он, я и генерал Червони держали каждый со своей стороны, когда ядро попало в самую ее середину, и генерал Червони замертво упал прямо на плечо маршала. Ланн был залит кровью своего друга, приехавшего накануне с Корсики специально для того, чтобы участвовать вмести с ним в кампании!.. Удрученный маршал все же закончил свои объяснения, и я помчался к генералу Сен-Сюльпису чтобы вместе с ним вести кирасир на Экмюль.
В домах этой деревни разместился хорватский полк[67], но вместо того, чтобы стрелять в нас из окон, за которыми палаши наших кавалеристов не могли их достать, хорваты неразумно покинули свои укрытия. Они мужественно вышли на улицу, надеясь остановить наши эскадроны на подступах к деревне штыками в сомкнутом строю. Но французские кирасиры не оставили им на это времени. Они появились, когда хорваты еще в беспорядке выходили из домов. Их смяли, порубили палашами, усеяв улицу их телами! Но держались они стойко. Один батальон сопротивлялся особенно ожесточенно. В схватке моя лошадь получила удар штыком прямо в сердце, сделала несколько шагов и замертво упала около придорожного столба, так что одна нога у меня оказалась придавленной телом бедного животного, колено уперлось в столб, и я не мог сделать ни малейшего движения. В таких случаях кавалеристу приходится очень плохо, поскольку никто не останавливается, чтобы его поднять. И вот первый полк наших кирасир после сабельной атаки устремился дальше в деревню, а за ним и вся дивизия. Хорваты между тем не спешили бросать оружие.
