В надежде найти свою упряжь я вернулся ко рву, где оставил моих хорватов. Я нашел их спокойно спящими в этом укрытии — все, что произошло над их головами, не причинило им ни малейшего вреда. Они получили от меня вознаграждение, и я повел их к холму, на котором находились император и маршал Ланн. Я был уверен, что маршал не захочет остаться без моих услуг до конца битвы и даст распоряжение выдать мне лошадь из французских полков, которые были при нем. Действительно, он отдал такой приказ, но в тот момент рядом были только кирасиры, и мне подвели огромное, тяжелое животное, совершенно не подходящее для службы адъютанта, который должен очень быстро передвигаться от одного пункта к другому. Маршал обратил на это внимание, и находящийся в свите императора полковник вюртембергских шеволежеров поспешил оказать любезность, отдав приказ своему ординарцу спешиться и отдать мне свою лошадь. И вот подо мной снова была прекрасная лошадь с клеймом из оленьих рогов! Любезность этого полковника пробудила во мне угрызения совести за мой утренний неблаговидный поступок, но я успокоил их теми же «иезуитскими» рассуждениями. Забавно, что, когда я привез донесение резервным частям, я встретил там своего слугу Вуарлана. Подойдя ко мне, чтобы передать еду, которой всегда были наполнены его огромные сумки, он вскричал: «Да это настоящий черт, а не лошадь! Сегодня утром она была серая, а теперь черная!»
Сражение при Экмюле началось и продолжалось целый день на пересеченной местности, покрытой холмами и группами деревьев. Но по мере того как мы продвигались к Дунаю, местность становилась более открытой и ровной. Мы вышли на огромную равнину, простирающуюся до Ратисбонна. У австрийцев лучшая в Европе кавалерия, но под предлогом, что ее надо держать в резерве, чтобы прикрывать возможное отступление, они либо вовсе не используют ее в сражениях, либо делают это крайне редко, что приводит их к поражениям и отступлению, которых можно было бы избежать. При отступлении же их кавалерия действует прекрасно. Так было и при Экмюле. Как только эрцгерцог Карл увидел, что битву он проиграл, что его пехоте, вытесненной с холмистых участков, предстоит трудное отступление по равнине под натиском многочисленных французских эскадронов, он выпустил вперед всю свою кавалерию, которая храбро нас сдерживала, пока их пехотинцы, артиллерия и обозы отходили к Ратисбонну. Император, со своей стороны, выдвинул наших гусар и егерей, поддерживаемых сильными дивизиями Сен-Сюльписа и Нансути, против которых неприятель выставил две такие же дивизии. Легкая кавалерия с обеих сторон отошла на фланги, чтобы не быть раздавленной между двумя покрытыми железом кирас кавалерийскими массами, устремившимися навстречу друг другу. Они столкнулись, врезаясь друг в друга, образуя одно огромное переплетение!
Это сражение, одновременно ужасное и величественное, проходило под сумрачным небом и освещалось только слабым светом нарождающейся луны. Крики сражающихся заглушались лязгом железа, издаваемым тысячами касок и кирас под ударами тяжелых палашей, высекающих множество искр… И австрийцы, и французы хотели остаться хозяевами поля боя. С двух сторон проявлялось одинаковое мужество и упорство. Но солдаты разных сторон были по-разному защищены: у австрийцев железом была прикрыта только грудь, а спина оставалась уязвимой, тогда как французские кавалеристы были защищены и спереди, и сзади. Не опасаясь ударов сзади, они наносили их австрийцам, раня и убивая множество врагов, неся при этом малые потери. Эта неравная битва длилась несколько минут. Затем число убитых и раненых австрийцев стало таким большим, что, несмотря на всю свою храбрость, они были вынуждены уступить поле боя. Развернув своих лошадей, чтобы отступать, они еще больше поняли, как плохо не иметь кирасы сзади — битва превратилась в
Это сражение окончательно решило давно обсуждаемый вопрос о необходимости
