Решение было принято, теперь надо было подумать, как его выполнить. Император вызвал своего адъютанта генерала Бертрана, генерала Дорсенна, гренадеров своей гвардии, а также командующего ставкой и приказал им предоставить мне все, что я сочту нужным. По моей просьбе пехотный пикет отправился в город за бургомистром, а также должен был найти старшину лодочников с пятью лучших его людей.
Среди самых храбрых, но еще не получивших наград выбрали капрала и пятерых пеших гренадеров Старой гвардии. Они все говорили по-немецки. Все они добровольно вызвались меня сопровождать. Император принял эту шестерку и обещал им по возвращении кресты, на что они ответили «Да здравствует император!» — и пошли готовиться. Когда же переводчик объяснил пяти лодочникам, что надо будет переправиться на другой берег Дуная, они упали на колени и стали рыдать. Старейшина заявил, что лучше уж расстрелять их на месте, чем отправлять на верную смерть. Переправа была
Напрасно император соблазнял их деньгами, выложив перед каждым по 6 тысяч франков золотом, они не могли решиться, хотя были бедными людьми и отцами семейств: «Это золото обеспечило бы нас и наших детей, но мы вынуждены отказаться, потому что невозможно переправиться через реку в таких условиях!» Я уже говорил, что на войне необходимость сохранить жизнь большого числа людей, пожертвовав жизнью нескольких, делает в некоторых обстоятельствах военных командиров безжалостными. Император был непреклонен. Гренадеры получили приказ силой заставить лодочников участвовать в операции, и мы спустились в город.
Капрал оказался очень смышленым человеком, он же служил мне переводчиком, и по дороге я велел сказать старшине лодочников, что поскольку он вынужден отправиться с нами, то в его интересах дать нам лучшую лодку и сказать, что мы должны взять с собой. Несчастный послушался, хотя все время был в полном отчаянии. Мы выбрали лучшее судно и взяли с других лодок все необходимое. У нас было два якоря, но, так как мне казалось, что нам не придется их использовать, я велел взять канаты и прикрепить к концу каждого кусок полотна, в который завернули по большому булыжнику. Я видел на юге Франции, как рыбаки останавливали свои лодки, бросая на прибрежный ивняк такие веревки: они наматывались на деревья и останавливали движение судна. На голову я надел кепи, гренадеры свои фуражные шапки, так как любые другие головные уборы были бы нам только помехой. Мы взяли продовольствие, веревки, топоры, пилы, лестницу — все, что мне казалось полезным в нашем деле.
Закончив подготовку, я собирался дать уже сигнал к отправлению, когда все лодочники стали умолять меня, рыдая, позволить им в сопровождении солдат пойти обнять, может быть, в последний раз своих жен и детей! Но такие сцены могли бы только расстроить этих несчастных и отразиться на их и так невысоком мужестве, и я отказал. «Ну что же! — сказал тогда старшина, — поскольку жить нам осталось очень мало, дайте нам пять минут, чтобы подготовить наши души к встрече с Богом. Сами можете последовать нашему примеру, ведь вы тоже погибнете!»… Они встали на колени, мы с гренадерами последовали их примеру, что, казалось, тронуло этих людей. Окончив молитву, я дал каждому стакан доброго монастырского вина, и мы спустили нашу лодку на воду…
Я велел гренадерам молча исполнять все приказы старшины, сидящего за рулем. Течение было слишком сильным, чтобы мы могли прямо от Мёлька приплыть к противоположному берегу. Мы поднялись с парусом вдоль берега реки примерно на лье, и, хотя ветер и волны бросали наше суденышко, этот путь мы проделали без происшествий. Но теперь надо было отойти от берега и пересекать реку на веслах. Мы сняли мачту, но она легла не вдоль лодки, а боком. Упавший в воду парус подхватило течение, и наше судно так наклонялось, что мы чуть не опрокинулись! Старшина приказал обрезать канаты и сбросить мачту в воду. Но матросы совсем потеряли голову, они только молились и не слушали приказаний! Тогда капрал вытащил саблю и сказал: «Можете молиться и работать одновременно! Если вы сейчас же не выполните приказ, я вас всех поубиваю!..»
