В другой раз, когда Сент-Круа присутствовал при утреннем пробуждении Наполеона, тот выпил стакан свежей воды и сказал: «Я думаю, что по-немецки Шенбрунн означает «красивый источник». Этот замок так называется справедливо, так как вода источника в парке великолепна, я пью ее каждое утро. А ты любишь чистую воду?» — «Нет, сир, я предпочитаю стакан хорошего бордо или шампанского». Тогда император обернулся к слуге и сказал: «Вы отошлете полковнику сто бутылок бордо и столько же шампанского». И в тот же вечер, когда адъютанты Массены ужинали в лагере в хижине, сооруженной из ветвей, на остров привели нескольких мулов из императорской конюшни, навьюченных грузом из двух сотен бутылок прекрасного вина, и мы все пили за здоровье императора.
Приближалось время новой переправы через Дунай. Австрийцы все пристальней наблюдали за берегами разделявших нас небольших рукавов этой реки. Они даже укрепили Энцерсдорф, и, если какая-нибудь группа французских солдат подходила слишком близко к части острова, расположенной напротив этого поселения, неприятельская батарея сразу открывала огонь. Но когда французы появлялись здесь поодиночке или по два-три человека, австрийцы, как правило, не стреляли. Император хотел видеть вблизи подготовительные работы неприятеля, и рассказывают, что для безопасности он даже переодевался в солдата и стоял на посту. Но этот факт недостоверен. Но вот что было на самом деле.
Император и маршал Массена, одетые в сержантские шинели, а с ними и Сент-Круа в форме простого солдата дошли до берега реки. Полковник полностью разделся и вошел в воду, а Наполеон и Массена, чтобы рассеять у врага все сомнения, сняли шинели, будто тоже собирались купаться, а сами в это время изучали место, где хотели перебросить мосты и осуществить переправу.
Австрийцы так привыкли видеть в этом месте купающихся по двое или трое французов, что продолжали спокойно лежать на траве. Это доказывает, что на войне командиры должны сурово запрещать подобные передышки и нейтральные территории, которые войска устанавливают с обоюдного согласия с двух сторон.
Император хотел сначала перейти рукав именно в этом месте, установив здесь несколько мостов. Но было очевидно, что, как только часовые что-то увидят и забьют тревогу, из Энцерсдорфа придут расположенные там австрийские войска и помешают нашему строительству. Тогда решили сначала переправить на другой берег две с половиной тысячи гренадеров, которые должны будут атаковать Энцерсдорф. Таким образом гарнизон не сможет помешать нашим работам и переправе. Приняв это решение, император сказал Массене: «Первая колонна будет в самом трудном положении, поскольку враг сосредоточится прежде всего против нее. Это значит, что там должны быть наши лучшие части под командованием храброго и умного командира». — «Но, сир, это должен сделать я!» — воскликнул Сент-Круа. «Почему же?» — спросил император, которому понравился этот порыв, а вопрос он задал просто затем, чтобы услышать интересный ответ. «Почему? — продолжил полковник. — Да потому, что из всех офицеров на острове именно я уже шесть недель постоянно, днем и ночью, выполняю ваши приказания, и я прошу Ваше Величество в знак благодарности назначить меня командиром двух с половиной тысяч гренадеров, которые первыми должны высадиться на вражеский берег!» — «Ну что же, ими будешь командовать ты!» — ответил Наполеон, которому очень понравилась эта благородная доблесть. План переправы был окончательно разработан, атака намечена в ночь с 4 на 5 июля.
До этого времени в нашем корпусе произошло два важных события. Дивизионный генерал Беккер был неплохим, хотя немного ленивым офицером, и у него была привычка все критиковать. Он позволил себе вслух неодобрительно отозваться о плане атаки, задуманной Наполеоном. Императору доложили об этом, и он приказал генералу вернуться во Францию. Только в 1815 году генерал Беккер вышел из немилости. Начальником штаба корпуса стал генерал Фририон. Это был человек способный, с прекрасным характером, но по сравнению с таким человеком, как Массена, ему не хватало твердости.
