Ни одна из моих многочисленных ран не доставляла мне столько страданий, и больше полугода я был вынужден носить руку на перевязи. Однако моя рана, хотя и серьезная, была гораздо легче, чем у австрийского адъютанта. Это был совсем молодой человек, очень храбрый, который, несмотря на пережитое, обязательно хотел отправиться со мной к Массене, как для того, чтобы увидеть этого знаменитого воина, так и для того, чтобы передать ему послание от эрцгерцога Карла. Мы отправились вместе в Клостербрук, где стоял Массена, и по дороге австрийский офицер, который пролил много крови, чуть не потерял сознание. Я предложил ему проводить его обратно в Цнайм. Но он хотел продолжать путь и говорил, что его может перевязать французский хирург, гораздо более опытный, чем врачи в его армии. Этого молодого человека звали граф д’Аспр, он был племянником генерала д’Аспра, убитого при Ваграме. Маршал Массена принял его очень хорошо и окружил его заботой. Когда же он увидел, что я опять ранен, он вынужден был присоединиться к похвалам, которые офицеры и даже солдаты бригады высказывали в мой адрес, говоря о доблести, проявленной мной, когда я бросился между двумя армиями, чтобы избежать кровопролития.
К вечеру Наполеон пошел осматривать бивуаки и высказал мне свое удовлетворение. Потом добавил: «Вас часто ранят, но я вознагражу ваше усердие». Император задумал создать военный орден
Порадовавшись, что кирасиры оказались на мостах именно в тот момент, когда австрийские гренадеры собирались их захватить, Наполеон все же удивился, что тяжелая кавалерия была послана за реку, на холм, где не было другого прохода, кроме большой дороги между виноградниками. Никто не признавался в том, что отдал этот приказ. Он не исходил ни от маршала, ни от начальника штаба, и генерал кирасир не мог указать офицера, доставившего ему этот приказ. Так автор этой счастливой ошибки остался неизвестным.
За те считаные минуты, когда гренадеры занимали Фазаний остров, они захватили трех наших генералов: начальника штаба Массены Фририона, Лазовского и Штабенрата, у которых они тут же отняли кошельки и серебряные шпоры. Генералы тотчас были освобождены нашими кирасирами и потом долго смеялись над своим кратким пленом.
Я уже говорил, что до того, как меня ранили, и сразу же после прекрасной атаки кирасир маршал приказал мне рассказать об этом эпизоде императору, который был все еще в Цукерханделе. Так как из-за грозы стало невозможным перейти Тайю вброд, я должен был переправиться через нее у Обласа с начальником эскадрона Талейраном-Перигором. Он отвез приказ Массене и теперь возвращался в императорский штаб. Офицер знал этот путь и предложил мне свое сопровождение. Он ехал впереди меня по тропинке вдоль правого берега Тайи, когда грохот неприятельской канонады усилился. Мы прибавили шаг. Но вдруг какой-то проклятый солдат из обоза, лошадь которого была нагружена курами и утками — добычей от его набега на местные дворы, — появился из прибрежного ивняка и, оказавшись на тропинке в нескольких шагах от Талейрана, пустил ее во весь опор. Вдруг ядро попало прямо в его лошадь и убило ее. Лошадь же Талейрана, следующая вслед за ним, споткнулась о труп этого животного и упала. Видя, что мой спутник оказался на земле, я спешился, чтобы помочь ему подняться. Это было трудно сделать, так как одна нога застряла у него в стремени под животом лошади. Вместо того чтобы помочь нам, солдат из обоза убежал и спрятался в кустах, а я должен был один выпутывать ногу моего товарища под градом ядер, сыплющихся вокруг нас. При этом неприятельские застрельщики, оттесняя постепенно наших, могли нас скоро захватить… Что из того! Нельзя оставлять товарища в таком плачевном положении… Я принялся его вызволять, и, к счастью, после немыслимых усилий мне удалось поднять лошадь и усадить Талейрана в седло. Мы продолжили путь.
