«Брат мой! Призванный на трон Франции Провидением и решениями Сената, народа и армии, я прежде всего желаю мира. Франция и Англия славятся своим благосостоянием; они могут выдержать борьбу в течение целых веков. Но выполняют ли их правительства самую священную из своих обязанностей? Столько крови, пролитой бесполезно и без всякой цели, не служит ли для них обвинением в их собственном сознании? Я не считаю бесчестьем сделать первый шаг. Надеюсь, я достаточно доказал миру, что не боюсь никакой войны. Притом мне нечего бояться. Мир составляет искреннее желание моего сердца, но никогда еще никакая война не вредила моей славе.
Право, никогда не было более подходящих обстоятельств и более благоприятного момента, чтобы заставить умолкнуть всякие страсти и повиноваться исключительно чувству гуманности и разума. Если этот момент будет упущен, как приостановить волну, которую я не смогу прекратить, несмотря на все усилия? Ваше Величество в течение десяти лет получили, в смысле территории и богатства, больше, чем имеет вся Европа; Ваша нация достигла высшей степени благосостояния, чего ждет она от войны? Составить коалицию из нескольких континентальных держав? Континент останется спокойным, а коалиция только увеличит континентальное преобладание и могущество Франции. Вызвать снова внутренние беспорядки? Времена теперь уже не те. Подорвать наши финансы? Финансы, основанные на развитии земледелия, не могут быть подорваны. Отнять у Франции ее колонии? Колонии для Франции – предмет второстепенный; не обладает ли Ваше Величество большим числом колоний, чем Вы можете удержать? Если Ваше Величество пожелает об этом подумать, то увидит, что война не имеет цели. Какая печальная перспектива – заставить народы сражаться только для того, чтобы они сражались!
Мир достаточно велик, чтобы обе наши нации могли жить в нем спокойно, а разум наш достаточно могуществен, чтобы можно было найти способы соглашения, если этого желают обе стороны.
Во всяком случае, я исполняю священный долг, дорогой моему сердцу. Пусть Ваше Величество верит искренности чувств, которые я стараюсь ему выразить, и желанию доказать это.
Наполеон.
Париж, 2 января 1805 года».
Представив это письмо, в сущности, довольно замечательное, как яркое доказательство любви Бонапарта к французам и стремления к миру, Талейран сообщил ответ лорда Мюльграва, министра иностранных дел. Вот этот ответ:
«Его Величество получил письмо, написанное ему главой французского правительства, датированное 2-м числом текущего месяца.
Нет ничего, чего Его Величество желал бы сильнее, чем первой же возможности доставить своим подданным мир, который согласуется с постоянной безопасностью и существенными интересами его государства. Его Величество убежден, что эта цель может быть достигнута только соглашениями, которые могут одновременно содействовать безопасности и спокойствию Европы и предупредить возобновление опасностей и бедствий, в которых она находилась.
Согласно этому чувству, Его Величество сознает невозможность ответить более определенно на сделанное ему предложение до тех пор, пока не войдет в сношения с континентальными державами, с которыми он связан конфиденциальными отношениями, и в частности с императором России, давшим наилучшие доказательства мудрости и возвышенности своих чувств и живого интереса к безопасности и независимости Европы.
14 января 1805 года».
Неопределенный характер этого ответа, в высшей степени дипломатический, выгодно оттенял письмо императора, более решительное и, по-видимому, вполне искреннее. Оно произвело довольно большое впечатление в обществе; письмо передали трем высшим государственным учреждениям и представили в самом благоприятном свете.
Особенно примечательно и интересно до сих пор донесение Реньо де Сен-Жан д’Анжели, посланного в качестве государственного советника в Трибунат. Его похвалы императору, хоть и сильно преувеличенные, не лишены благородства; картина Европы нарисована удачно; картина того вреда, который война должна принести Англии, по крайней мере правдоподобна; наконец, изображение нашего благосостояния внушительно и очень мало (или даже совсем не) преувеличено.
«Франции, – говорит он, – нечего просить у Неба, разве только того, чтобы солнце продолжало светить, дождь продолжал орошать наши нивы, а земля давала плодородие нашим посевам».
В то время все это было верно, и разумное и умеренное правление и либеральная конституция навсегда утвердили бы благосостояние Франции! Но конституционные идеи нисколько не входили в планы Бонапарта. Быть может, потому, что он действительно думал, будто французский характер и континентальное положение Франции находятся в противоречии с медленностью представительного правления, а быть может, потому, что, чувствуя себя сильным и ловким, он не мог согласиться, ради будущего Франции, принести в жертву преимущества абсолютной власти; и потому Бонапарт не упускал случая дискредитировать форму правления наших соседей.
